Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин

Маруся в войну вышла замуж за лесничего, который служил у немцев. Его судили, сослали. И после войны мне пришлось вместе с ней работать в Прокоповской школе. Была она злой, сварливой, жадной бабой, плохой, малограмотной учительницей, преподавала русский язык и литературу, а сама ничего, кроме хрестоматийных отрывков, не читала. Меня ненавидела, но боялась: я был секретарем партийной организации, а на ней пятно — муж немецкий пособник.

Маша относилась к ней и ревниво и враждебно. Маша не прощала тем, кто служил у немцев, кто выходил замуж за предателей. Жена известного поэта осталась в Минске и работала диктором немецкого радио, и Маша до сих пор не может ей этого простить, хотя та и доказала документально, что была связана с подпольщиками — правда, позже, в последний год оккупации. Маша не верит документам, добытым через двадцать лет.

Однако — вернусь еще на какое-то время туда, в седьмой класс. Фиаско на мосту не убило во мне мечты о свидании хоть с какой-нибудь девушкой. Весна бурлила, поэзии вокруг — хоть отбавляй и полна фантазии голова.

Выбор пал на девушку, которая мне до тех пор совсем не нравилась, более того — даже вызывала во мне ревность: мы соперничали, но побеждала всегда она, она была в классе первой ученицей, я шел за ней — вторым. Чем же она пленила? В то злополучное утро, когда хлопцы встретили меня реготом, я заметил, что она, Катя, единственная смотрела на меня без насмешки, с интересом и, пожалуй, восхищением. Запомнилась эта ее серьезность, в которой светилось понимание моих чувств, моей жажды приключений

И я назначил свидание Кате. Наверное, тут имела значение и география. Катя жила в поселке Донец, а это от Воленки всего в двух-трех километрах, только донечане ходили в Маковье по другой дороге — по правому берегу речки.

Понятное дело, наученный горьким опытом, я шел на первое свидание со всей предосторожностью, не торною дорогою спешил — пробирался кустарниками.

Катя ждала меня за поселком, на опушке.

С ней было интересно: мы говорили о книгах.

Отец ее, учитель, работал там же — в Донце, в начальной школе. Школа размещалась в их же хате — первый и второй классы. Зимой Катя пережила позор — за отца. Приехала комиссия аж из Минска, из Наркомата. Дали диктант семиклассникам, и Катя единственная написала на «отлично». Тогда же вечером собрали в семилетку учителей со всего сельсовета и предложили им тот же диктант. Многие написали хуже учеников, а Катин отец влепил ошибок двадцать. Директор имел неосторожность бросить на уроке: «Катя, научи отца писать грамотно!» Как она вспыхнула, бедняга! И потом несколько дней не приходила в школу.

Это свое первое сознательное романтическое свидание я подробно описал в рассказе «Некрасивая» — безусловно, с определенной долей вымысла. Прообразом героини — учительницы Надежды Ивановны — была, разумеется, Катя. Встречи с ней я назвал бы еще одной ступенькой на лестнице, ведущей в зрелость, ко многим радостям жизни.

Я так основательно, в деталях, восстановил свой последний школьный год потому, что, кажется, именно тогда рождалась и росла фантазия, которая стала после основой творчества, его родником. От этого года осталось в памяти больше, чем от любого иного периода. Разве только война и может соперничать с ним по обилию и силе воспоминаний. Кстати, я менее, чем кто-либо из моих коллег-фронтовиков, использовал в творчестве лично пережитое на войне. Единственная повесть «Огонь и снег». Все остальное — «Глубокое течение», «Сердце на ладони», «Снежные зимы», «Торговка и поэт», «Брачная ночь», «Возьму твою боль» — подсказано трагедией народа, героизмом партизан и подпольщиков. Подвиг белорусов — тема неисчерпаемая. Нас, участников войны, независимо от того, где кто воевал, она притягивала с особой силой. Притягивает и тех, кто идет за нами. Но теперь у этого притяжения иное содержание, иная эмоциональная окраска. Многие стремятся стать Быковыми, Бондаревыми. Но, зная, что повторяться нельзя, начинают сочинять войну. Сколько ее, этой сочиненности!

Однако — еще немного воспоминаний.

Возраст и счастливые обстоятельства дали мне возможность глубже познать деревню, труд людей на земле, новые отношения между селянами как результат коллективизации. Правда, в Прокоповке была особая форма коллектива — совхоз. В то время разница между совхозами и колхозами была куда существеннее, чем в нашй дни, когда отжил свой век трудодень, введена денежная оплата с одинаковыми в совхозах и колхозах нормами, применяются единое планирование, пенсионное обеспечение и т. д. Формально, в речах и статьях, в диссертациях, отмечается именно существенное различие двух принципов организации сельскохозяйственного производства. Но в практике управления, особенно в первом звене, районном, граница между совхозами и колхозами довольно уж условная.

Мой друг Андрей, наверное, не без оснований говорит: селянство как класс, в понимании предвоенном и послевоенном, исчезло (я скажу мягче — исчезает), остаются сельскохозяйственные рабочие с одинаковой организацией труда в совхозе и колхозе, с одинаковой психологией. Признак селянина сегодня, пожалуй, один: своя хата, свой двор. Но молодежь уже не хочет ни своей хаты (во всяком случае не держится за нее), ни своей коровы. Как во многом другом, мы боимся тут назвать вещи своими именами, признать реальность и на ее основе вырабатывать политику. Продовольственная программа — документ серьезный. Но все масштабные и дорогостоящие мероприятия, реорганизации не остановят процесс нарастающего со скоростью снежной лавины — самоуничтожения традиционной деревни с типично селянской психологией и с бытовым укладом, который мало в чем, до недавнего времени, менялся на протяжени столетий. Теперь этот быт, этот уклад разрушается, потому что не удовлетворяет, не может удовлетворить человека, по-иному воспитанного школой, литературой, кино, но еще в большей мере — самой жизнью, ее урбанизацией. И тут нельзя не признать силу наших идеологических средств, средств массовой информации: здорово мы постарались, чтобы развенчать традиционную любовь селянина к земле, так же хорошо поработали, чтобы приучить молодежь к новой жизни — без навоза и свиньи, с горячей водой и продуктовым магазином на первом этаже.

Хорошим другом моим был Иван Сильченко — он подленивался в учебе, но что касалось жизни, тут он показывал зрелую опытность. Отец его работал в совхозе председателем рабочкома. Какой он был руководитель, не могу сказать, но сын гордился отцом, особенно тем, что тот ходит с револьвером. Сегодня удивительно, что профсоюзного работника низшего ранга так вооружали. Старый