Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Воленка нравилась мне — юному поэту. Отцу же она вовсе не казалась раем. Отец жаловался: «Во удружили старому леснику, инвалиду, за его службу». Дело в том, что обход тут был самый трудный. Воленка — лишь какая-то четверть обхода, а три четверти — Гордуновщина. Отделяло это урочище от нашего жилья поле — в добрые три версты. А тянулась сама Гордуновщина еще верст на восемь, под Гордуны, это едва ли не до Носовичей. Лес там — сосновый молодняк. И с ним хлопот хватало: санитарная прочистка, вырубка просек между кварталами, ежегодно зараставших. Но самая большая в лесу беда — пожары. Отец со страхом ждал лета. В сухмень бросал любую свою работу, дневал и ночевал там, в Гордуновщине. Косьба, жнитво, молотьба целиком ложились на плечи матери. Хорошо, что мы подросли и помогали ей, особенно Павел — хлопец крепкий, ростом выше меня, меня ж и половчей в физической работе.
В первое лето, между пятым и шестым классами, я болел малярией. Гадкая болезнь! Колотила беспощадно! А в следующее лето, очарованный красотой природы, я снова полнился радостью жизни. Ближе познакомился с прокоповскими хлопцами. Ходил в кино — чаще, нежели в Корме; возможно, в совхозе чаще показывали картины — в то время наибольшее внимание уделялось рабочему классу. В лесу я даже ночью чувствовал себя как рыба в воде — никаких страхов. Водились волки, их иногда убивали охотники. Но я почему-то совсем не боялся волков, не думал о них. И недобрых людей в лесу не боялся. Ночью полем шел менее уверенно: далекие тени, размытые очертания деревьев, строений порой казались призраками.
Страх меня охватывал в сенцах собственной хаты, в сарае. Думаю, это от сказок про домовых. Припоминаю: читал «Вия». Еще в Клетенке. Читал ночью при лампе. Отец поначалу гонял, что керосин перевожу, но потом смирился. За окном зима, вьюга. Гудит лес, трещит. Хата наполняется видениями. Является Вий: «Поднимите мне веки!» Я млел от страха. Боялся глянуть в окно, в темный угол. Озирался только на кровати, где спали родители, брат, сестрички. Их присутствие, их человеческое похрапывание возвращали из страшной сказки в реальную жизнь, в которой я еще ничего не боялся. Не однажды закрывал книгу. И не решался тушить лампу, темноты страшился. Да и книга... Как ни старался забыть о ней, она тянула к себе. Нельзя «Вия» не дочитать до конца! Особенно в таком возрасте.
...Как-то после войны уже довелось идти в осеннюю ночь по лесу, и я чувствовал неприятный холодок страха. Вспоминал детство и смеялся над собой, взрослым, свободным от всех предрассудков и сказочных представлений. И сейчас, когда я уже стар... Не знаю, как в лесу, но по городу, по Минску, после двенадцати ночи ходить боюсь. Случалось задерживаться в кафе Союза писателей — и я не шел через парк домой, по проспекту шел.
Поневоле напрашивается вывод: старики не только консерваторы, но и трусы, дрожат за свою жизнь больше, чем малые дети, молодежь. Изъян? Или закон природы? У человека вырабатывается склонность к осторожности и перестраховке, когда жить ему остается уже недолго. Есть в этом, возможно, определенная мудрость. Сказал же кто-то: «Пока мы молоды, мы бессмертны».
Где-то, кажется, в 1942 году попал ко мне в подчинение, в орудийный расчет, человек лет пятидесяти, отец взрослых детей, сыны воевали. Командовал огневым взводом неумный, придирчивый лейтенант. Я заелся с ним и решил подать рапорт с просьбой послать меня во фронтовую артиллерию. Так вот старик долго уговаривал меня не делать этого. Все-таки у зенитчиков не было таких потерь, как в батареях первого эшелона, особенно в противотанковых. Мы — второй эшелон. Старик любил меня, как сына, и остерегал от опасности. Сейчас я понимаю: он не был ни трусом, ни плохим патриотом, в нем жила извечная отцовская мудрость: где можно, сберечь детей. Мудростью этой не всегда обладали некоторые большие и малые военачальники: шли порою на потери неоправданные, не по масштабам тактических успехов.
Родители мне дали право выбора: остаться в Кормянской школе или ходить в седьмой класс в Маковье, за семь километров. Я выбрал Маковье, так мне понравились Воленка, Прокоповка. Расстояние не пугало. И я не просчитался. Последний школьный год, пожалуй, был самым ярким и счастливым, он отмечен углубленными открытиями мира, крепкой дружбой, романтическими увлечениями.
Ходил я в школу, как никогда, аккуратно. Изо дня в день. Никаких прогулов. Когда отец пытался запрячь в работу, протестовал довольно решительно. Но, кажется, и отец стал понемногу понимать, что это ответственность — выпускной класс. Неграмотная мать всегда считала, что учеба — не игра, а весьма нелегкий труд. На первом месте она ставила школу, а не расчистку сосняка или копку бульбы. «Сами выкопаем,— говорила мать, а осенью это была самая долгая и тяжелая работа.— И сосняк твой подождет, не горит». Думаю, что моя одержимость в учебе покорила и отца. Семь верст туда, семь обратно, шесть уроков, да еще кружки, а после — домашние задания, сидел над книгами до полуночи. Тут уж керосину для меня не жалели, жги — сколько хочешь.
Осенний дождь, вязкая грязь, зимние вьюги, снежные заносы, весеннее половодье — ничто не страшило меня, не останавливало. Я шел в школу, как на праздник. Действительно это был ежедневный праздник. Не только сама учеба. Вся атмосфера, созданная педагогическим коллективом, умным директором Кирющенко — человеком шумным, веселым, добрым; он был полной противоположностью хмурого одноглазого Букинича. Учителя любили меня, и я любил их. Белорусский язык и литературу вела Евгения Кузьминична Антипова. Думаю, что именнно она научила меня настоящему белорусскому языку, языку Купалы и Коласа. В конце года я писал лучшие сочинения, без единой ошибки. И литературу она — в отличие от других учителей — подавала как-то особенно: с обязательным приближением к жизни. Рассказывала о Коласе, Самуйленке, Лынькове, Головаче, Глебке, словно о знакомых людях, живущих не на Олимпе, а на земле, рядом с нами, и знающих о