Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

Вот она, та самая бумага — испещрённая исправлениями, без числовой оценки, но наверху, выделенная красными буквами, стояла надпись: «Полуграмотный».

Как-то, во время беседы в Паране, я встретился с родителями братьев Макдональд. Лионель был командиром самой талантливой и устойчивой горной роты. По сути, лучшим командиром аргентинской сельской партизанской войны — погибшим в армейской засаде. Его брат, также член ЭРП, провёл несколько лет в тюрьме. Мать, которой уже было под восемьдесят, поприветствовала меня с особой теплотой. После беседы мы пошли ужинать, я сел рядом, и она начала рассказывать мне о своих мальчиках — о той счастливой поре их жизни. Она говорила с гордостью и словно в настоящем времени, пока за столом спорили о тогдашней «политиканщине»: о каких-то избирательных тактиках, о ФРЕПАСО, о Менеме и о множестве пустяков. Она подшучивала над всеми, и в какой-то момент, когда кто-то упомянул о местном человеке, демонстрировавшем явный политический и личный оппортунизм, она шепнула мне на ухо:

— А почему бы нам не поставить ему «трубу»?

Я расхохотался, пришлось объяснить шутку — и весёлое оживление пробежало по столу.

Глаза мои затуманились от жизнерадостности и оптимизма этой старушки, потерявшей одного сына и пережившей, как другой провёл годы в тюрьме. (Она, как мать братьев Гертель, как моя мать и как десятки других матерей — по причинам, достойным отдельного разговора, не вошли ни в одну из двух ассоциаций Матерей Пласа-де-Майо — пришли в политику через вооружённую борьбу, с самого начала формирования организаций, под влиянием своих сыновей.)

На этот раз она рассказывала, как помогала Лионелю устанавливать «трубы» — носила пакеты, стояла на шухере, участвовала в проверках и даже в поиске подходящих материалов. Она праздновала вместе с ними каждое выполненное задание. Какая страсть! Какие убеждения сердцем! И при этом в ней отражалось спокойствие души и — почему бы и нет — уверенность человека, способного принять боль от смерти сына без озлобления на мир, но и без прощения угнетателей…

Наверное, под влиянием этого материнского чувства я вспомнил, как мы установили «трубу» для правительственного интервентора в день его прибытия в город Сарате. Что ж, ещё одна «труба», но с особенностью: мы сделали это в ту же ночь, когда родился мой сын Андрес.

Инициатива принадлежала Гордому Мадере — политику по профессии и бомбисту по выбору: встретить нового интервентора оглушительным устрашающим взрывом, как сигнал населению, что в Сарате тоже есть люди, готовые сопротивляться диктатуре. (Термин «устрашающий» ключевой, ведь мы прилагали все усилия и меры предосторожности, чтобы избежать раненых — «виновных» или невиновных, — даже без намерения материального разрушения. Больше шума, чем вреда. «Труба» — слово, пришедшее ещё со времён анархистов, когда это действительно была металлическая муфта, наполненная порохом, а народное перонистское сопротивление популяризировало её в конце 1950-х, — всё ещё оставалась весьма примитивной в первые времена партизанской борьбы: смесь перманганата калия с алюминием, активируемая подобием взрывателя — маленькой трубочкой с серной кислотой поверх пакетика с хлоратом калия и сахарной пудрой. Наибольшая опасность грозила нам самим, так как взрывчатка была крайне нестабильной, а задержка детонации — трудно предсказуемой. Разрушительная сила была минимальной, но звук производила огромный.)

На углу улиц Маццини и Алем находился городской водонапорный бак, а за углом — официальная резиденция мэра. Проблемой был постовой полицейский, чья задача заключалась в охране бака, а не дома. Преимущество состояло в том, что он не мог видеть, что происходило у входа в резиденцию. Другое серьёзное неудобство заключалось в том, что по меньшей мере трое из нас, участников операции, были в городе хорошо известны, да ещё с весьма заметными внешними особенностями. Однако всё можно было спланировать, кроме неизвестной реакции полицейского.

Мы провели как минимум дюжину проверок, подтверждая расположение постового и движение в районе. Решили провести операцию пешком, потому что «угнать» машину в таком маленьком городе было бы только во вред: тебя знали, можно было доставить неудобства соседям — а это шло вразрез с политическими принципами и нашими этическими убеждениями.

Сбор команды был назначен в доме Гордого Мадеры на 25 июня в 23 часа. Сборка «трубы», проверка оружия (это не заняло бы много времени, ведь у нас было всего лишь ружьё Tala 22, несколько револьверов и мушкет хозяина — Colt 44 с восьмигранным стволом времён Дикого Запада, про который даже не знали, стреляет ли он, потому что патронов не было). Мадера носил его за поясом, «чтобы привыкнуть». Однажды достал патроны и убедился, что оружие работает, выстрелив себе в палец.

У полицейского была завидная Browning 9 мм, поэтому кто-то предложил «сделать дубль» — отобрать и её. Но взяло верх правило: «от малого к большому, от простого к сложному» — и Рейно, и я выступили против.

В тот день Лилия, моя тогдашняя жена, начала испытывать схватки. К вечеру мы оставили Габриэлу, мою дочь, у бабушки с дедушкой, а Лилия и я отправились в клинику Лавалье. Около одиннадцати вечера на свет, в нормальных родах, появился огромный мальчик, которому мы уже решили дать имя Андрес. После полуночи — мать и ребёнок в прекрасном состоянии — отцу полагалось оставить их в покое и уйти из клиники. И тогда я отправился, как будто это было самое естественное в мире, в дом Гордого, где команда заканчивала последние оперативные приготовления.

Разумеется, вы меня спросите:

— Разве ты не думал, что твой сын мог остаться сиротой в тот же день, когда родился?

— Разве ты не думал, что тебя могли посадить и твоя семья осталась бы без защиты?

— Проще говоря, зачем нужно было проводить операцию именно в тот день? В конце концов, вы же вели «затяжную войну».

— Более того, разве нельзя было обойтись без твоего участия?

И вопросы будут продолжаться:

— Что ты думаешь теперь?

— Сделал бы ты это снова?

Эти вопросы принадлежат парадигме, где мышление отделено от действия и предшествует ему. И в свою очередь, это действие отделяется от уже сделанного. Думаю, действую, получаю результат. Парадигма помещала нас в универсальную схему, которой следовало подчинять все частные случаи, и, следовательно, я должен был «подумать» очень серьёзно и предложить товарищам освободить меня от участия в операции в тот день. Более того, они сами должны были это предвидеть. Однако никому из нас это не