Пушкинская эпоха: преддверие. XVIII век - Сергей Владимирович Сурин

Трубецкого к его второй жене притянется еще один высокопоставленный российский вельможа – на этот раз фельдмаршал Миних (о его страсти Никите Юрьевичу было известно еще до свадьбы), который будет смотреть сквозь пальцы на подозрительные операции мужа своей возлюбленной в снабжении руководимой им армии.Правдой и неправдою куча мне копитсяДенег…(Антиох Кантемир)

Никита Юрьевич не первый и не последний человек в мировой истории, сумевший использовать свои женитьбы для карьерного роста. В первый раз получилось с риском для жизни (с агрессивным Долгоруковым), во второй – гораздо спокойнее (с уравновешенным Минихом). В обоих случаях князь Трубецкой получал желанную выгоду, действуя в пределах нормы своей эпохи.

Как известно, в любой сделке главное – чтобы все задействованные стороны получили то, на что рассчитывали.

При Елизавете Петровне

Время не ждет, и на смену десятилетию Анны Иоанновны приходит двадцатилетие Елизаветы Петровны – с культом театральных представлений и костюмированных балов, с появлением русской оперы, балета, профессионального театра, Московского университета и Академии художеств…

Елизавета могла высидеть до восьми часов на театральном представлении (действие на сцене развивалось неспешно) и с удивлением смотрела на своих придворных, для которых это становилось пыткой. Императрица и сама любила участвовать в репетициях, но пьес не писала[48]. И на каждый бал, на каждый спектакль дщерь Петрова обязательно приходила в новом платье. Если ежедневно в течение 20 лет утром и вечером надевать еще не ношенный наряд, то понадобятся 14 600 платьев – примерно столько и осталось их в гардеробной после смерти Елизаветы Петровны. Ход времени в России ощущался не как смена дня и ночи, а как нарядов перемена у царицы. Жизнь промелькнула в переодеваниях…

Коронационное платье Елизаветы Петровны

Кроме немецкой, французской и итальянской трупп в России при Елизавете (и ее непосредственном участии) появляется русская профессиональная театральная труппа Фёдора Волкова и зарождается русская драматургия в лице Александра Петровича Сумарокова. А одним из покровителей труппы Фёдора Волкова был наш герой, Никита Юрьевич Трубецкой.

Меценатство, впрочем, требует покоя, а покой Никите Юрьевичу только снился – необходимо было подтверждать свою непотопляемость в новых политических условиях, пройдя тест на лояльность и востребованность. Реветь теленком было негалантно и неактуально. Но врожденная способность Никиты Юрьевича к яркому театральному жесту пригодилась вновь.

Елизавета Петровна наряду с любовью к театру и балам была еще и набожна, возможно, даже демонстративно набожна. Обязательно посещала воскресные церковные службы – и вслед за ней в полном составе отправлялись в церковь и придворные (вне зависимости от уровня набожности). Но порою царице казалось, что церковной атмосфере недостает настоящего религиозного чувства, искренней эмоции. Как-то уж больно формально проходили службы: буднично, без блеска, жизни и любви. Не зря же дщерь Петрова любила театр, выдерживая долгие представления,– она была профессиональным зрителем – такого не обманешь (прекрасно ощущала за 150 лет до Станиславского – когда верилось, а когда нет). В тягостные минуты сомнения Елизавете Петровне становилось не по себе в церкви – она падала духом и искала глазами Трубецкого, который был здесь же, сзади, среди усердно молившейся номенклатуры.

Елизавета кивала – давай, Никита!

Уловив высочайший кивок, Трубецкой начинал рыдать. Натурально, громко, раскачиваясь всем своим значительным (согласно должности) телом (как барочные поэты при исполнении своих стихов). Иногда, поймав вдохновение, он падал на спину и бился головой о церковный пол (не наш ли герой прототип Максима Петровича, регулярно жертвовавшего затылком?)… Елизавета была довольна: благостность была видна невооруженным глазом.

Никита Юрьевич стал одним из ближайших сановников императрицы (получив орден Св. апостола Андрея Первозванного) и по ее поручению время от времени выступал в роли высшего государственного судьи. Особенно трогательной оказалась его работа по осуждению своего бывшего армейского начальника фон Миниха (который, как вы помните, был влюблен в его вторую жену и сквозь пальцы смотрел на неблаговидные дела Трубецкого в должности главного интенданта армии).

А. Тыранов. Вид Большой церкви Зимнего дворца

Трубецкой лично допрашивал фельдмаршала Миниха во время следствия. На вопрос генерал-прокурора о его подозрительной роли в незаконном возвышении Бирона возмущенный Миних говорил:

– Удивляюсь бесстыдству твоему, Никита Юрьевич, ведь не кто иной, как ты сам был главным двигателем и исполнителем при назначении Бирона регентом. Тебе ли выпытывать в этом деле у других? Может, следует обратиться к своей собственной совести?

Д. Баулз. Б. Миних

Генерал-прокурор грамотно пропускал замечания про совесть мимо ушей и продолжал наращивать прессинг подследственного, который, уже не беспокоясь о своей судьбе, продолжал поражаться Никите Юрьевичу:

– Во всем этом буду отвечать перед судом Всевышнего, который видит всю правду и знает, кого оправдать… В одном только себя упрекаю: зачем не повесил тебя, когда во время турецкой войны ты был обличен в хищении казенных денег? Вот этого себе не прощу до самой смерти. И это моя единственная вина!

Каким бы предвзятым ни было следствие, каким бы странным и расплывчатым ни получился обвинительный акт, Трубецкой заседал в комиссии с уверенным видом государственного обвинителя – а именно это и требовалось от генерал-прокурора, посылающего на эшафот.

Председательствовал Никита Юрьевич и на суде над братом своей первой жены, Михаилом Гавриловичем Головкиным,– с тем же неизменным успехом (семья Головкиных поначалу в Сибири питалась дикими кореньями и снадобьями от местных шаманов, так как все их имущество было конфисковано в пользу фаворитов Елизаветы).

И с каким лицом журить сына ты посмеешь,Когда своим наставлять его не умеешьПримером?(Антиох Кантемир)

В конце Елизаветинского правления Никита Юрьевич проработал два года генерал-губернатором Москвы и был награжден чином генерал-фельдмаршала. А по смерти Елизаветы Петровны выполнял обязанности главного распорядителя на ее похоронах[49].

Было что-то, чего Никита еще не достиг?

При Петре III

За месяц до убийства несчастного Петра III Никита Трубецкой стал полковником Преображенского полка. Пожалуй, это был пик его поразительной биографии, ведь данного звания удостаивались в основном императоры!

Неизвестный художник. Пётр III

«Все, что сбыться могло, мне, как лист пятипалый, прямо в руки легло», – бормотал Никита Юрьевич, облачаясь в новый мундир, унизанный золотыми нашивками со звездою на груди и голубою лентою под кафтаном. Он опять в номенклатурном строю, опять востребован, несмотря на седьмой десяток…

Выпустив «Манифест о вольности дворянства» и подписав Петербургский мир с Пруссией, Пётр III будет проверять боевой дух своих гренадеров, и то, что он увидит, разочарует его. Куда мы катимся, если так вышагиваем? Маршировали гренадеры формально, буднично, без блеска, жизни и любви. Где улыбка, бравый вид и филигранный чеканный шаг?

Манифест о вольности дворянства

В такие минуты печальных сомнений и тягостных раздумий Пётр Гольштейн-Готторпский, как и его предшественники на российском троне, искал глазами безотказного универсального придворного и, найдя, кивал ему:

– Давай, Никита.

И 63-летний Никита Юрьевич Трубецкой показывал изумленным гренадерам,