Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
В комнате было светло. Мать все так же сидела на краю кровати, только теперь не куталась в платок, а неслышно, посверкивая спицами, вязала цветную рукавицу. Было тепло, пахло молоком. Наська приходила в себя, долго смотрела на мать. Может, и ее она видит во сне?.. На плите повизгивал горячий чайник, кот Пыжик равнодушно щурил глаза на молоко в блюдце, желтый, недавно вымытый пол отдавал холодком. Нет, во сне — все в тумане, все, как сквозь воду… И мать вяжет рукавичку ей, Наське, к зиме.
В углу на диване спал отец. Он лежал на спине, высоко вскинув голову, всхрапывая, и, казалось, силился сдуть что-то с потолка. Лицо у него было огорченное и чуть капризное, только запущенная, страшной жесткости рыжая щетина напоминала о крутом, замершем во сне характере отца.
Наська спросила:
— А как же инспектор?
— Его и не было, инспектора, — шепотом ответила мать.
Наська привстала.
— Все Коржов выдумал. Приехал какой-то с ружьем и собакой, он — к нему. Кто, откуда? Тот ему говорит: «Испугался, старик, я до вас доберусь». Прибежал Коржов — глаза на лбу. «Инспектор!» — кричит. И пошло тут, сама знаешь. Всю ноченьку не спали, только к утру тот «инспектор» признался, что подшутил над нами. Отец чуть не пришиб его. Коржов убежал куда-то, боится на глаза показаться…
Мать пугливо глянула на отца.
Наська отбросила одеяло, спрыгнула на пол и по сырым, щекочущим половицам побежала к приоткрытой двери. Там, за дощатой стеной, за горбатым стогом сена и увешанным сетями забором, — по гладкому морю плыло огромное солнце яркой сахалинской осени. Наська остановилась на крыльце, стиснула коленями край полотняной рубашки, прислушалась. Солнце плескало водой, сонно смеялось, и, когда перекатывалось через отмели, сухо шуршал нагретый песок. Промокшие кулики, радуясь ему, пищали, кричали и крестили лапами пустой берег.
9
Наська торопилась все сделать. Она вычистила и вымела коровник, свежий душный навоз перебросала лопатой за плетень в огород. Собрала в гнездах еще холодные с ночи куриные яйца. Вынула из бочки слегка просоленные рыбьи пласты и повесила на солнце вялить. Поймала теленка и вычесала ему свалявшуюся, подсохшую на боках от навоза шерсть. Потом взяла игличку, подсела к неводу штопать свежие дыры.
Море, чуть постукивая галькой, замирало в тепле, плотнее, ласковей припадало к берегу. Затухающая зыбь, колеблясь, струясь, бросала на берег, на дома в Заброшенках, на пустеющий лес веселые, беглые всполохи. Чайки с голодным криком шлепались в воду, выдергивали жестких рыбешек, давясь, выклевывая друг у друга, проглатывали их, и снова падали вниз белыми животами. А из-за горизонта, наверное, от мыса Терпения, по слепящему сиянию воды эхо доносило раскатистые удары, мегафонные голоса людей.
Наська перебирала затянутые сухой слизью ячеи сети, с них сыпалась чешуя, куры склевывали блестки, и когда какая-нибудь проворная остро укалывала босую ногу Наськи, она вскрикивала и взмахивала руками. От невода пахло огурцами, какими-то южными растениями — так пахнет свежая корюшка, — больничным йодом водорослей, и Наська стала думать о Кубе, о бородатом молодом Кастро, о перевязанных белыми бинтами кубинских солдатах. Раскатистые, погромыхивающие удары, катившиеся из-за моря, ей казались теперь взрывами бомб и выстрелами пушек. Там в дыму проходили бородатые бойцы, там кто-то умирал под пальмой, красиво, как в кино. И кровь… Наська увидела кровь — красно, вязко она пропитывала зеленую куртку бойца. Пугаясь своего воображения, Наська сказала шепотом:
— Ах, грехи наши…
Она встала и, все еще вслушиваясь в тревожащие раскаты, пошла к калитке. От речки бежала Тонька, смешно раскачиваясь на тонких ногах и оттопыривая острые локти, похожая на прыгающего голенастого кузнечика. Наська остановилась. Тонька, подбежав вплотную, схватила Наську за фартук у пояса и, не отдышавшись, тихо выговорила:
— Когда Сашка Нургун приедет? Иван спрашивал…
— Скажи, скоро. Пусть на берег выходит.
Тонька строго кивнула головой, молча переглянулась с Наськой, всем своим видом показывая, что ей можно доверить «тайные дела», и побежала домой.
Наська просто и спокойно ответила Тоньке, будто для нее поездка на рыбокомбинат была привычным пустяком, и теперь стояла в растерянности и удивлении. Только в эту минуту за все длинное, полное нетерпения и ожидания утро, она осмелилась подумать: «Скоро ехать…»
— Пресвятая Богородица, помоги… — проговорила Наська, прислушиваясь и ловя в крике чаек, в глухом громыхании новый, едва рождающийся звук. Где-то на севере, за синими призрачными мысами, рокотал, захлебываясь далью, мотор.
Ноги у Наськи ослабели — у нее всегда от страха слабели ноги, — она боялась выпустить из рук калитку. Ей надо сделать только шаг, и она овладеет ногами — ведь они у нее очень крепкие, только шаг — и она пойдет в дом, скажет матери, что надо собираться. Наська стояла, и ее позвала мать. Она сделала этот трудный шаг и, чуть покачиваясь, пошла к крыльцу.
Мать вынесла в сени чемодан, платье и ботинки. Наська, торопясь, переоделась, минуту постояла в нерешительности, потом на цыпочках прошла в комнату и оглядела себя в зеркале. Взяла черный карандаш и подрагивающей рукой еле заметно подвела брови. Еще взглянула в зеркало, затихла и услышала тупые толчки своего сердца. Отец спал, отвернувшись к стене, трудно всхрапывая, и по его большому, будто внимательно слушавшему уху, бегала муха.
На берег вышли молча, те глядя друг другу в глаза.
Рокот слышался явственнее, веселее, теперь он напоминал ровное журчание ручья. Наська определила: лодка покажется минут через десять — вынырнет из-за мыса; минут двадцать будет идти к Заброшенкам… Она подойдет к песчаному бару, где сейчас белым островом колышутся чайки, спугнет их, врежется острым носом в мокрый песок. Только бы скорей, только бы дождаться…
Мать сказала тихо и просительно:
— Береги себя, Настюша, и долго не гости.
Пришел Иван, сильно раскачиваясь и зависая на скрипучих костылях, поздоровался и сразу сел на песок. Тонька поставила рядом с ним коричневый побитый саквояж, обсмотрела и общупала на Наське новое платье и побрела через лагуну к бару встречать лодку. Иван вытер платком лицо и шею, платок вымок, он расстелил