Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
На крыльцо поднялся отец — Наська узнала его по неторопливым, бухающим шагам, — снял громыхнувший замок, пригнув голову, переступил порог сеней. Большой, тяжелый, сделавший все предметы маленькими и незначительными, прошел в дом. Он не глянул на Наську, — он никогда не глядел на нее, — но все равно у Наськи привычно екнуло сердце. Отец оставил запах кожи, табака, водки, и Наська знала: пока этот запах ее выветрится, она будет вздрагивать от каждого звука.
Мать запричитала чаще, судорожнее. Потом она выговорила просительно и жалобно:
— Помолись, доченька…
И опять Наська не вспомнила ни одной молитвы. Она забывала их, когда ей очень надо было помолиться. Мать всегда говорила: «Это у тебя оттого, что страх есть, а веры мало…»
Наська вслушивалась в рокот мотора.
Он летел по тихой пустынной воде, отражался от скал, жил и не хотел умирать. Он стелил дорогу от Заброшенок к городу, к людям, длинную, прямую, твердую.
Он звучал долго.
И когда Наська закрывала глаза и замирала, ей казалось, что это бьется ее сердце — звучно и беспокойно…
Ал. Алшутов
СТИХИ
ЮЖНО-САХАЛИНСК
— Южно-Сахалинск…
— Вьюжно-Сахалинск!..
— Эй, посторонись!!.
— Эй, схоронись!!!
Грузные столбы
гнутся, как стебли,
белое бельмо метели…
Так пугали меня от тебя вдали:
Ну, а я все это с тобой делил,
как синий «Беломор» с друзьями делят.
Брали на «ура»,
врали про буран…
Ну и тьфу на них, грош цена им!
И тебя без всяких кокетств
принимаю таким, как есть,
с тайфунами и цунами.
Я ведь знаю: под снегом растет бамбук, —
увидать его им не хочется!
Их пугают тринадцать букв
твоего имени отчества.
Ты меня к другим городам не ревнуй,
слышишь, слышишь ты меня, умница?
Ты же знаешь: я все равно вернусь
на твои дымные улицы.
Ты же знаешь, как я тебя люблю,
как я жду, чтобы мне позвонили…
Я в Москве еженощно, любя, ловлю
твои утренние позывные:
— Южно-Сахалинск!
— Вьюжно-Сахалинск!!!
— Снежно-Сахалинск!!.
— Нежно-Сахалинск!..
САХАЛИНСКАЯ СТОЛОВАЯ
Пар, точно знамя, трепещет на щах
и горячем,
высоком порыве.
И очередь знатно гудит натощак
в обеденном перерыве.
Гогочут матросы ватагою шумной,
стараясь добраться до столиков.
И молча пьют пиво
суровые штурманы
с глубоким
морским достоинством.
Толпятся гурьбою
спортсмены с талонами,
по этим талонам
без всяческих споров
досыта кормит спортсменов столовая:
понимает —
спортсмены на сборах.
И, не остыв
от победной игры,
переминаясь кедами,
требуют парни
к обеду икры,
икры сахалинской,
кетовой!..
Усталый корейским учитель в пенсне,
сюда заскочив
на большой перемене,
с завидным проворством
глотает пян-се —
громадные пельмени.
А рядом с учителем
с жилистых рук
до плеч рукава засучил лесоруб:
смело рубает
пудового краба
С клешней чуть поменьше
портового крана.
И всюду на блюдцах —
попробуй, как вкусно!
Заморское блюдо — морская капуста…
Но сразу
пуды эти кажутся легкими,
тарелки и ложки —
игрушечными,
когда я столкнулся нечаянно локтем
с подсевшими к столику грузчиками.
И вовсе
от этого мне не неловко.
Мне чувство
такого стеснения чуждо.
Не знаю, как в вас,
а во мне чувство локтя
рождает большое,
хорошее чувство.
И чувствую себя их однокашником, —
я съел немало вместе с ними каш.
Я сознаю себя их одноклассником,
поскольку ведь и я — рабочий класс!
Вл. Санги
ГОЛУБЫЕ ГОРЫ
Рассказ

Курлана знают с наших краях как человека ненасытной охотничьей страсти. И охоту он любит такую, чтобы она требовала сноровки, силы, воли и умения. Он презирал охотников по боровой и водоплавающей дичи.
Однажды весной жители всего поселка были свидетелями любопытной сцены. По главной улице возвращался с охоты молодой рыбак Хакун. С его плеча свисало пять гусей. Охотник шел бодро, как будто не исходил за день много километров. Когда он поравнялся с домом Курлана, его остановил резкий окрик хозяина.
— Как тебе, здоровенный хор[3], не стыдно уничтожать невинную птицу? Что, по-твоему, она облетела полсвета, чтобы попасть в твой желудок?! Если каждый болван убьет по пять гусей, то их на земле скоро совсем не станет. С сегодняшнего дня стало на четыре гусиных гнезда меньше. Тоже — охотник. Храбрец. Нашел кого расстреливать. Тебе бы ломать хребты медведям. Их в лесу не меньше, чем собак в нашем селении. Иди, бей их.
Парень как-то сразу сник. Он поспешил завернуть в переулок и исчез в воротах дома.
Курлану нынче весной исполнилось шестьдесят пять. Но он был еще силен и крепок. Его высокую, редкую у нивхов фигуру, не брал возраст. Она была прямая, как таежная лиственница. Голову он всегда держал с легким наклоном к левому плечу. Верхняя губа была стянута шрамом, отчего, казалось, с его лица не сходила кривая усмешка.
В прошлое лето он убил сорок восьмого медведя.
По селению ходили разговоры, что на этом старик бросил опасное занятие. В подтверждение слухов медвежатник всю осень не выходил на охоту.
Лето нынешнего года началось с того, что корова колхозного бухгалтера, приехавшего два года назад на Сахалин с Украины, не вернулась в поселок. На другой день нашли ее задранной в полукилометре от крайнего дома.
Людей охватил страх. Почти все говорили о медведе. Многие ходили в лес, смотрели останки коровы.
Только Курлан оставался невозмутимым. Когда все население всполошилось, он вышел на улицу, протянул между шестами сеть и стал чинить ее. В полдень мимо него проходил Заркун, бригадир рыбаков.
— Аткычх[4] уже