Исповѣдь смѣновѣховца - Валериан Вячеславович Патек
— Обыкновенно, послѣ двѣнадцати ночи.
— Нѣтъ, это потому, что къ этому моменту человѣка клонитъ ко сну, и температура у него повышается, а это даетъ имъ возможность выбираться изъ своихъ гнѣздъ и путешествовать, такъ сказать, теплыми дорогами…
— Между прочимъ, я замѣтилъ, что онѣ великолѣпно знаютъ анатомію и водятся преимущественно у тѣхъ мѣстъ, гдѣ проходятъ наши кровеносные сосуды.
— Это ихъ особый подлый инстинктъ, но больше всего они предпочитаютъ поясницу.
Господа, а, вѣдь, когда хочешь снять ее рукой, то она понимаетъ опасность: или торопится спрятаться въ свою щель, въ шовъ, или притворяется мертвой.
— Да, у этой дряни несомнѣнно имѣются мозги.
— И очень разумные.
— Господа, а вы не думали надъ этимъ вопросомъ, какъ, напримѣръ, подъ бѣльемъ, въ абсолютной тьмѣ, самецъ находитъ самку, будучи въ разныхъ частяхъ нашего тѣла?
— Вѣроятно звуками призываютъ другъ друга.
— Какъ звуками?
— Вѣдь не радіо же телеграфъ у нихъ на самомъ дѣлѣ! Значитъ звуками. Вѣдь нашъ слухъ настолько несовершененъ, что звуки многихъ насѣкомыхъ, а можетъ быть и атомовъ намъ не доступны.
— Ахъ, господа, — остритъ кто то, — я каждый день убиваю ихъ по 200–300 штукь. Что если бы на шеѣ у каждой этой твари былъ бы колокольчикъ, вѣроятно звонъ изъ нашего общежитія разносился бы по всему городу?
— Ха — ха — ха! — раздается дружный смѣхъ собесѣдниковъ.
— Онѣ, — мрачно заявляетъ кто-то, бываютъ трехъ породъ: большія упитанныя, какъ битюги, эти трещатъ какъ орѣхи, когда ихъ давишь, другія мелкія, тѣ впиваются глубоко въ поры нашего тѣла, но самыя мучительныя — это черныя и длинныя, и впиваются какъ иглы… Ихъ я больше всего не переношу…
— Какой ужась, господа, когда даже во снѣ, спишь, чувствуешь и видишь эту гадость, чувствуешь, какъ онѣ лѣзутъ въ глаза, въ уши и даже въ ротъ. Я нѣсколько разъ ихъ выплевывалъ сонный.
Я лежу и слушаю этотъ разговоръ и знаю, что рѣчь идетъ о нашемъ неистребимомъ бичѣ:
— Говорятъ люди о вшахъ!
Гудитъ надъ дырявой крышей осенній вѣтеръ, и всѣ, какъ будто, прислушиваются.
— Не несетъ ли онъ изъ страны колоколенъ, широкихъ равнинъ и дремучихъ лѣсовъ радостной вѣсти?
Нѣтъ онъ все плачетъ и плачетъ.
…………………………………………………………………………………………………………………
II
Нѣсколько словъ о «Смѣновѣховствѣ»
Мнѣ кажется, что вся трагедія русскаго бѣженства заключается въ томъ, что всѣмъ давно извѣстно: во взаимномъ непониманіи.
Происхожденіе этого печальнаго обстоятельства слѣдуетъ искать въ тысячахъ причинъ.
Политическія разногласія, различное матеріальное положеніе, условія жизни въ той или иной странѣ, различная сумма пережитого въ прошлой гражданской войнѣ, — все это дробило и дробитъ до сихъ поръ общность духа эмиграціи.
Въ самомъ дѣлѣ, развѣ не дико читать какому нибудь полковнику, занимавшему въ прошломъ опредѣленное, а можетъ быть и большое положеніе, нынѣ четвертый годъ безнадежно бьющемуся, въ буквальномъ смыслѣ этого слова, со вшами, въ грязныхъ общежитіяхъ и хронически голодающему, — развѣ ему не дико читать въ своей эмиграціонной прессѣ призывы къ долготерпѣнію и мужеству!
Призывы тѣхъ, кто заграницей, такъ или иначе, устроился сносно и можетъ удѣлить часть своихъ досуговъ идейной работѣ на общественномъ поприщѣ!
Кто не испыталъ трехлѣтней муки безпрерывнаго голода, кто незнаетъ, что такое грязь и отсутствие чистаго бѣлья въ теченіе четырехъ лѣтъ, кто не знаетъ какъ омерзительна борьба въ грязи съ паразитами, — тотъ никогда не пойметъ страшнаго жеста отчаянія:
Пусть разстрѣляютъ, но я поѣду въ Россію.!
Если прибавить къ этому еще и тѣ положенія, что многіе оставили въ Россіи родныя семьи, которыя истерически зовутъ ихъ домой, а инымъ разъ навсегда заказанъ путь на родину, — то многимъ станетъ яснымъ различное отношеніе къ вопросу о возвращеніи домой и къ «Смѣновѣховству».
Бросать камнемъ въ тѣхъ, кто, потерявъ надежду на иной исходъ изъ тяжкаго положенія, рѣшилъ стать на палубу парохода, держащаго курсъ на родную землю, — нельзя.
Ихъ можно только пожалѣть.
Пожалѣть за то, что къ перенесеннымъ ими въ изгнаніи мукамъ у нихъ прибавятся еще новыя пытки:
— Ужасъ разочарованія въ странѣ террора, голода и крови, изъ которой нѣтъ иныхъ дорогъ, кромѣ смерти.
Мнѣ бы хотѣлось, чтобы читатели моей книги нашли бы въ себѣ достаточно хладнокровія для объективнаго отношенія къ этому вопросу.
Я вернувшихся въ Россію не называю большевиками и опредѣленно заявляю, что многія сотни людей, отправившихся въ Совдепію, явились жертвою отчаянія.
Не всѣ, вѣдь, могутъ совершать безпрерывный подвигъ.
Если еще вспомнить условія жизни при режимѣ Стамболійскаго, когда Болгарія почти напоминала Совдепію, тогда станетъ яснымъ выборъ, сдѣланный этими несчастными людьми:
— Лучше быть на родинѣ — въ Совдепіи, чѣмъ здѣсь подвергаться избіеніямъ и гоненіямъ со стороны агентовъ Чайкина и болгарскихъ коммунистовъ.
Надо помнить и международное отношеніе къ большевизму: всѣ эти Генуэзскія и Гаагскія конференціи, заигрываніе великихъ державъ съ Чичеринымъ, — чтобы понять, какой холодъ отчаянія охватывалъ въ то время русское бѣженство, не видѣвшее, совершенно основательно, никакого просвѣта.
Мнѣ какъ то говорилъ одинъ казакъ «совнародецъ»:
— Ежели великія державы и могущественныя націи ищутъ и идутъ на соглашеніе съ большевиками, то что же намъ, бездомнымъ псамъ, остается дѣлать?
Я думаю, что онъ былъ правъ въ своей горечи.
Поэтому я дѣлю «смѣновѣховствующихъ» на два разряда:
— На несчастныхъ людей, вынужденныхъ искать выхода этимъ дикимъ, можетъ быть, смертельнымъ для нихъ способомъ, и на завѣдомыхъ мерзавцевъ, мѣняющихъ вѣхи во имя своихъ подлыхъ и продажныхъ цѣлей, которымъ меньше всего дѣла до нашей погибающей отчизны.
Одни идутъ въ Россію, затаивъ въ душѣ глубокую ненависть къ кремлевскимъ палачамъ, другіе пополнить ряды ихъ красной опричины.
Ill
Первая прокламація
Около столовой Краснаго Креста толпились бѣженцы, а между ними шмыгали болгарскіе подростки, «члены Болгарской коммунистической партіи», и раздавали какіе то печатные листки.
Оборванные, частью голодные безработные, остальные мокрые отъ только что брошенной тяжелой