Дневник, написанный задним числом - Тодор Генов
Васил Коларов снова заговорил:
— Она искала помощи у нас… Бедная кошка! Если не умрет, с ужасом будет вспоминать, как поднималась так высоко!
Потом обернулся к генералу:
— А ты о высоте что скажешь, генерал?
И генерал ответил:
— Нужна серьезная тренировка! Это необходимо и для животных, и для людей, когда они собираются летать на большой высоте.
— Да, это не для всякого… — засмеялся Васил Коларов, отвернулся и прервал разговор.
КОНЕЦ РАССКАЗА — ГЕРОИ СПУСКАЮТСЯ С НЕБА НА ЗЕМЛЮ
Когда мы выходили из самолета на аэродроме в Софии, Васил Коларов прежде всего осведомился о кошке. Я ответил ему, что миссию свою выполнил добросовестно…
— Ах, эти поэты, эти поэты! — неопределенно вздохнул генерал.
Мне показалось, что он даже фантазию поэтов станет считать чем-то значимым. Благодаря ей, он понял, что человек и в поднебесье, сражаясь с мелким существом, может быть побежден…
Поистине мы были побеждены нашей к о ш к о й.
И мы благодарны поэтессе за ее подарок…
Потому что не всякое поражение — это потеря. Часто без него не приходит и мудрость.
НЕКРОЛОГ И ПЕСНЯ
I
РАЗМЫШЛЕНИЕ О НЕКРОЛОГАХ И ОСНОВАННОЕ НА ФАКТАХ ЗАКЛЮЧЕНИЕ ОБ ИСТИНЕ И ЛЖИ — У ЧЕЛОВЕКА И У ЕГО ТЕНИ
Некролог — это литературное сочинение. В нем воссоздается образ покойного и выражается кратко или пространно скорбь о нем. Жанр эпически-повествовательный или поэтически-лаконичный. Открыто, с эмоциями, или скрытно, в подтексте, он неизменно отражает не столько истину, сколько ложь. В нем факты и вымысел спаяны в необыкновенное стилевое единство. Если бы мертвец воскрес и прочитал скорбные излияния родных или обильные соболезнования приятелей, он едва ли смог бы разобраться в том, где кончается истинная скорбь и откуда начинается лицемерие.
Разумеется, и в других литературных жанрах синтез искренности и лицемерия напоминает «поэмы» этого рода. Но никто до сих пор не осмелился определить такое литературное творчество как некролог живому автору. Этот сверхэмоциональный плод творчества принято употреблять только по отношению к умершим людям.
Некролог, о котором говорится в заглавии рассказа, был написан о живом человеке. Этот же человек и запел песню, когда его прочитал… И ею доказал, что некролог бессилен убить человека, который осмелился превратить свою жизнь в песню — все равно печальную или веселую, но искреннюю и вечную, как его тень.
Человек рождается со своей тенью и таскает ее за собой до гроба. Она неповторима, как его судьба. Если измерить с точностью до микрона тени различных людей, они всегда будут отличны одна от другой — как улыбки, плач, песни.
Это единственная реальная собственность человека. Ее никто не может у него отнять. Даже те, кто привык присваивать чужие песни и улыбки.
Человек освобождается от ее призрачной верности только в гробу — она бежит от тьмы «Тень в гроб не ложится — она испаряется и исчезает у могилы. Некоторые слышали, как она смеется или поет в этот миг. На этот смех не смотри, этой песни не слушай — превратишься в вампира». Так запугивал нас иногда художник Илия Бешков в мрачные и страшные вечера, когда мы говорили о жизни и смерти — своей и чужой.
В тот зимний вечер, когда он прочитал некролог о собственной смерти, он совсем не испугался. Только запел…
Да, тем живым человеком, который читал некролог о собственной смерти, был он.
Он и является главным героем моего повествования. И назван в нем полным своим именем. Другие же, что были около него — инициалами, за которыми скрывается и правда, и необходимая доля вымысла — как во всяком литературном произведении. Не всегда факт — это сама истина. Он иногда только инициал… Истина — это человек, скрывающийся за ним. Тяжело тому — автору или судье, — кто верит только фактам, но не доверяет человеку. Иногда подобная вера страшнее измены…
Правда этого рассказа в герое его и в его песне, а не в некрологе и авторе последнего… Хотя факт исторически достоверен, и фатальная бумага еще существует где-то в архивах художника.
НАЧАЛО РАССКАЗА ИЛИ КАК ГЕРОИ НЕ ХОТЯТ ДЕЙСТВОВАТЬ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ АВТОР НЕ СДЕЛАЕТ ЛИРИЧЕСКОГО ОТСТУПЛЕНИЯ ОБ ЭПОХЕ, ФАКТАХ И КОРЧМЕ, В КОТОРОЙ РАЗВИВАЛИСЬ СОБЫТИЯ
Бывают зимние вечера, когда снег, раскачиваемый ветром, не блестит и не поет, а шипит и метет в лицо и в окна домов — как будто ведьма метлой. В такой зимний вечер зародилась и разыгралась драма с нашим некрологом.
Тридцатые годы… Годы роковые. Со взрывами, переворотами, убийствами и могилами — известными и неизвестными. Смерть — с некрологами и без некрологов. Она реяла и рыскала повсюду.
Художник пугал нас, говоря о смехе и песнях теней. Но мы — тогдашние герои — не боялись их. Мы были очень молоды — играли и с жизнью, и со смертью. Поиграли мы и в некролог с нашим приятелем.
Игра началась не в театре, а в корчме — софийском ресторанчике, носящем имя владельца — «Луката». Очень известное заведение того времени. Своего рода самобытный интимный клуб. Главным образом для представителей всех областей искусства — от поэзии до барабана. Из барабана, дудочек, волынок и песен состоял и оркестр этого самодеятельного творческого коллектива писателей, художников, журналистов, артистов, музыкантов, а также их приятелей и неприятелей.
Десятилетия подряд через это творческое заведение проходили — как через высшую школу тогдашней богемы — многие главные представители культуры эпохи. Они создавали и традиции, которым следуют и по сей день некоторые оставшиеся еще в живых ее питомцы: в вине искать не обманчивое блаженство, а горькую истину об обмане человека…
Имена только некоторых умерших ее членов горят, как самые яркие звезды: Христо Ясенов, Гео Милев, Николай Хрелков, Иван Милев, Пенчо Георгиев, Александр Жандов и — одно из первых мест среди них — имя нашего героя из некролога.
Что касается ныне живущих героев клуба — они и теперь иногда проходят мимо места, где стоял этот пантеон. Там — на углу улиц Раковского и Аксакова, где теперь бессмысленно зияет пустое место. На одном его крае нагло и жалко торчит будка для гребешков, парфюмерии, воздушных шариков, нейлоновых сумочек и всяких блестящих штучек отечественной и иностранной галантереи и бижутерии.
Долг оставшихся в живых членов этого не выброшенного из истории клуба — иногда, хотя бы в позднюю ночную пору, пройти мимо его могилы, постоять и прислушаться: не прозвучит ли чья-нибудь песня… Песня теней или, может, твоя, собственная песня. Если, разумеется, она еще не заглохла в душе и не исчезла из памяти.
Не было ничего удивительного, что скорбная весть о еще живом художнике родилась в этом историческом заведении. В двадцатые и тридцатые годы в подобных кабачках зарождалось, творилось,