Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
Как говорит Рейно, Гордо был не просто смелым, а безрассудным, и его безрассудство могло соперничать только с его невообразимой дерзостью. Он так и не смог исправить свою непунктуальность, несмотря на огромные риски, которые несла деятельность активиста в семидесятые годы. Ещё когда мы состояли в Праксис, существовало правило: тому, кто опаздывал на пятнадцать минут, дверь не открывали. Но с Гордо так не выходило. Он приходил через час и жёг кнопку звонка, пока не побеждал измором. Упрёки и замечания с него просто соскальзывали.
Однажды, при диктатуре, автобус «Шевалье» высадил нас с ним в три часа ночи на Панамерикане, у поворота на Сарате, возвращаясь из Сан-Николаса. У нас обоих не было особого оправдания, для того чтобы разгуливать в это время. Нам нужно было идти семь километров до города, когда вдруг появился полицейский патруль и приказал остановиться. Полицейские вышли, нас обыскали и допросили. Мы объяснили, что только что сошли с автобуса, так как работаем в Сан-Николасе и направляемся в Сарате. Они несколько раз проверили документы, засыпали нас вопросами, недоверчиво, но в конце концов убедились и начали уезжать. Я едва сдержался, чтобы не выдохнуть с облегчением и не добавить что-то ещё — свойственное страху. Но когда полицейские уже закрывали двери патрульной машины, Гордо крикнул им: «А вы нас до Сарате не подбросите?» Те сперва замялись, а потом сказали: «Ладно, садитесь».
Я сижу перед его гробом, сорок лет спустя, и с волнением слушаю его вдову, смирившуюся, но оживляющую его образ: «Он был хорошим человеком. Такой рассеянный. Говорил мне: „пойду прогуляюсь по району“, а я ему: „возвращайся скорее, Гонсалес, я уже ставлю макароны“, — а он мог вернуться через час! Болтал со всеми каждые два квартала…»
Когда его уволили с бойни Смитфилд в начале шестидесятых и он, таким образом, потерял работу административного служащего, началась его жизнь наугад. Он занимался всем подряд: продавал растения и одежду по домам, делал тряпки для пола, был сторожем железнодорожного переезда, рабочим на монтаже в компании ЭССО, продавцом лотерейных билетов по стране, организатором народных танцев и подрядчиком артистов четвёртой категории. Он отказался от безупречного костюма, превратившись в оборванца. Ходил по улицам в шлёпанцах, в изношенных штанах и с мешками на плечах.
С ним я начал заниматься политикой. Он был старше меня на десять лет и какое-то время фактически служил моим практическим наставником — учил читать газеты и разбираться в политических буднях. Сильвио Фрондиси учил нас, что нужно читать газету La Nacion, потому что это — голос власти, выше любых правительств.
Гордо Мадера не имел склонности к теоретическим рассуждениям; он был первобытным выражением разума — тип конкретный и прагматичный, неспособный уловить тонкости духа; но при этом обладал безграничным чувством юмора. И даром ехидства. В одном случае, когда учёный объяснял, что энергия имеет вес, и, например, часы, которые заведены, весят больше, чем когда стоят, потому что заряжены энергией, но что это невозможно доказать на практике, Гордо ответил, что надо взять миллион часов, поставить их на весы, потом завести и взвесить снова.
Великий оратор и проницательный наблюдатель коллективного поведения, он учил меня преодолевать мою юношескую застенчивость, чтобы выступать на собраниях.
«Люди, — говорил он, — совершают ошибку, когда из застенчивости садятся в самом конце. Ты должен садиться впереди, в первом ряду, потому что когда просишь слово, перед тобой только стол, а вся аудитория позади. Если сядешь сзади, получается, что ты в глубине, и когда просишь слово, все оборачиваются, чтобы увидеть, кто говорит. Если выступаешь со сцены, всегда держи что-то в руках — газету, например, — потому что когда у тебя мало опыта перед публикой, ты не знаешь, что делать с руками».
Упорный, не знавший уныния, он был настолько отождествлён с политической жизнью, что однажды одна из моих кузин сказала мне: «Я видела тебя на днях с твоим другом, тем мужчиной, который красит стены». Конечно, он красил политические лозунги.
Мы состояли в Праксис — как уже говорилось, — и в его доме, в отцовском доме, проходили самые знаменитые собрания «заговорщиков» из Сарате, когда репрессия не позволяла проводить публичные митинги. Через ту просторную столовую, ныне в руинах, прошли Сильвио Фрондиси, Алехандро Гомес, Силенси де Стагни, Маркос Каплан, Эрнесто Джудичи, священники из «третьего мира» и другие.
Правда, Гордо не знал страха — и это было опасной правдой. Он был не столько смелым (повторяю), сколько безрассудным, безответственным и прежде всего очень неуклюжим в технических вопросах. Но он излучал инициативу.
Однажды ПРТ отправила его в политическую школу ХСР (Революционной координационной хунты) в Чили, во времена президента Альенде. Возникла административная проблема, и из-за этого Гордо оказался изолированным на юге Чили, без возможности вернуться законным путём. Ему пришлось выбирать: либо возвращаться в Сантьяго и восстанавливать контакт с МИР, чтобы уладить документы, либо решиться на нелегальный переход границы. Он поселился в скромном пансионе, купил нож в ножнах и заткнул его за пояс.
Из чистого бахвальства, потому что пользоваться им он умел не больше, чем для того, чтобы есть жареное мясо или срезать мозоли на ногах. И вот он зашёл в кабачок и, облокотившись на стойку, начал заказывать себе писко. Со временем завёл разговор, и, стакан за стаканом, сторговался с какими-то контрабандистами, которые предложили ему перейти границу. До этого момента всё было бы незначительно, если бы не средство передвижения. Сделав сделку, он на