Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
Урок продолжился. Инструктор взял пистолет в правую руку, поднял его, направив в небо, вставил магазин, передёрнул затвор, и всё время, держа оружие вверх и объясняя каждое движение, вытянул руку и сказал: «Прицеливаюсь, задерживаю дыхание, огонь!» В момент, когда он нажал на спуск — все ожидали показательного выстрела, который наверняка попал бы в цель, — Гордо не выстрелил. Он поднял пистолет и повторил операцию и объяснения, не сделав ни одного выстрела. Потом выбрал одну подружку и приказал ей сделать пробу: «Рука полусогнута, задержите дыхание… огонь!» Девушка с удивлением посмотрела на мишень, с дымящимся оружием в руке. И так далее, один за другим пробовали — попадали и промахивались, не важно. Дело в том, что инструктор не сделал ни одного выстрела за всё «мастер-классное занятие». Никто не спросил почему.
Позже, когда я встретил руководителя группы на собрании районного комитета, он рассказал мне, что товарищи с философского факультета были в восторге от занятий по стрельбе, особенно от урока «пролетарской скромности». Разумеется, группа решила, что товарищ Мадера не стрелял, чтобы они, новички, не стушевались перед его меткой стрельбой.
Я возвращаюсь в настоящее и читаю это электронное письмо, которое прислал мне Рейно, где он вспоминает один эпизод с Гордом Мадерой:
«…Или когда после того, как мы сделали надпись на стене в Вилья Фокс (наверное, потому что никто нас не узнает: он жил с Ньятой на улице Сан-Мартин, а я на улице Аррибеньос), Чанго, не помню кто ещё, и я — Горд засунул пистолет за пояс, взведённый. Это не выдумка, клянусь тебе, правда. Я перепугался до смерти, пытаясь вытащить пистолет из-под ремня, чтобы он не выстрелил».
Это было в первые времена. Горд был первым, кто объявил себя активистом ПРТ. Он купил полуразвалившийся домик в отдалённой трущобе. Дом был тоже историческим: туда мы приводили важных людей — самого известного из них, Абрахама Гильена, настоящего легендарного человека — для бесед о политической экономии и прежде всего о народной войне. В этом домике, несколькими годами позже, состоялась первая встреча между Агустином Тоско и Марио Роберто Сантучо в подполье.
Во время одной из своих вылазок Горд был арестован. Его задержали и подвергли пыткам, как это обычно происходило, но он отрицал какую-либо принадлежность к ПРТ-ЭРП, отказался назвать даже своё подпольное имя и признал, что является «легальным» политическим активистом, действующим в ФАС (Антиимпериалистическом фронте за социализм). Поскольку невозможно было признать принадлежность хоть к какой-либо организации, даже легальной, не назвав при этом чьего-то имени, Горд сказал, что связан с известным руководителем местной ячейки Компартии. В своём собственном отчёте в Политбюро ПРТ, отправленном уже из тюрьмы Сьерра-Чика, куда его направили, он объяснял, что сделал это потому, что названный человек и так был всем хорошо известен. Центральный комитет ПРТ наложил на него суровое взыскание за то, что он поставил под угрозу союзников из народного лагеря — проступок, считавшийся более тяжким, чем если бы он скомпрометировал саму партийную организацию. (Не знаю, узнал ли он когда-нибудь, что именно я, его самый старый товарищ, наполовину ученик, а потом начальник, предложил Центральному комитету столь суровое наказание. В любом случае, он мне этого никогда не припомнил.)
Не знаю, прав ли Рейно, когда пишет мне:
«Постоянство, наверное, было его лучшей чертой, и, повторяю, не его вина, что ему пришлось действовать в ситуациях, которые его превосходили. Под пытками рядом с ним должен был быть его руководитель, чтобы объяснить, что неправильно — сажать в тюрьму коммуниста, какими бы ни были наши разногласия».
В воскресенье, 14 января, в помещении общества взаимопомощи в Вилье, где проходило прощание, стояла страшная жара. Я спросил его вдову, во сколько будут похороны:
— Похоронное агентство хотело увезти его сегодня же, из-за жары, понимаете? Но я сказала — ни в коем случае! Пусть увезут завтра, у Гонсалеса много друзей, и они придут попрощаться с ним сегодня ночью.
У меня не хватило духу остаться до вечера — я попрощался там и ушёл, размышляя о соотношении между противоречиями и последовательностью. Противоречие и непоследовательность — не синонимы, и я думаю, как говорит Рейно, что Горд был ходячим противоречием… как и мы. Но, по-своему, он был последователен в своём стремлении «стать революционером».
Рыцарь при дворе Сантучо
Если среди руководящих кадров ПРТ-ЭРП и был настоящий рыцарь, то это, без сомнения, был Эдуардо Мербилья, которого мы называли «Альберто Вега».
Рыцарь во всех смыслах этого слова: утончённый, культурный, с великолепным чувством юмора, мягких манер, физически красивый, чрезвычайно чувствительный и простой и к тому же один из самых остроумных людей, с которыми мне посчастливилось общаться. Звучит преувеличенно, не так ли? Слишком хвалебно? Признаю, что моя глубокая привязанность к Эдуардо может сыграть со мной злую шутку; поэтому это признание не претендует на «объективность». Вот почему я говорю не о «памяти», а о «воспоминании». Это моё воспоминание, которое старается избежать тех поддельных биографий, что отравляют историю и не оставляют места новым поколениям, раздавленным мнимым совершенством своих предшественников.
В 1972 году Бенито Уртеага из центрального руководства ПРТ твёрдо намеревался сломить ситуацию беспомощности в Сан-Николасе. Этот мощный промышленный центр, крупнейший в стране в те годы, упорно не поддавался влиянию партии. Поэтому он послал ко мне Эдуардо, чтобы тот взял на себя руководство городом, который входил в зону, позднее названную «Регион Рибера-дель-Парана» — район, который лидер Радикальной партии Рикардо Бальбин позже назовёт центром «промышленной герильи».
Летним днём в Буэнос-Айресской провинции Эдуардо сошёл с поезда в Сарате. Я ждал его на платформе. После кофе мы сели на «молочный» поезд до Сан-Николаса. Я видел его лишь мельком на некоторых собраниях и помнил его выступления, поэтому