Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
Как Курлан один пойдет на хитрого зверя? Нервы не выдерживали при одном воспоминании о разбойнике. Но слово, данное когда-то самому себе, не оставляло старика в покое уже несколько ночей. И весь поселок ждет, что он решится пойти на опасного хищника. На него надеялись.
Был бы хоть один помощник. Но кто пойдет на страшного зверя?
Входя в двери, старик почему-то ссутулился, хотя в этом не было необходимости.
Он уже стал стелить постель, когда дверь открылась и на пороге неслышно появился Хакун.
— Раз вошел, проходи и садись. Чаю нет. Угощать не буду. Проходи, проходи.
— Не стоит беспокоиться, дедушка.
— Так зачем же ты навестил меня так поздно? Или соскучился по вредному старику?
— Не надо так говорить. Посмеялись надо мною на глазах у всего поселка и хватит.
— А я ничего еще не сказал.
— И не надо говорить. Лучше, дедушка, выслушайте меня. Я знаю, что вы рассердитесь. И знаю, что вы один не можете идти на охоту. Возьмите меня с собой. Я стрелять умею. И никогда не был трусом.
— Медведь не гусь. И даже не пять гусей. Хакун — не охотник. Тем более не медвежатник. Медвежатником так просто не станешь. Надо иметь крепкое сердце и спокойную руку.
— Я же просил не вспоминать о прошлом, — прервал старика Хакун.
На другое утро многие видели, как Курлан и Хакун направились в лес с ружьями за плечами.
Охотники шли уже полдня, а присутствие поблизости медведя не обнаруживали. Раза два они пересекали старые следы.
К вечеру, наконец, нашли «теплые» отпечатки огромных лап. Следы вели в сторону селения. И прошел-то разбойник полчаса назад.
— Он, наверно, возвращается к бычку, — сказал Хакун.
— Не думаю. Этот хитрец боится засады. Он наверняка задерет еще одну корову.
— Надо догнать его. Пойдем напрямик к поселку!
— Нам не успеть. И если мы пойдем по его следу, он может проскочить в тайгу и встретить нас. Мы не заметим его между буграми. Надо ждать на перешейке. Когда он будет возвращаться с очередного ужина, его можно перехватить.
Час быстрой ходьбы — и охотники были на перешейке. Песок здесь порос низким кустарником. Сквозь них просматривалось большое пространство. Впереди, в стороне поселка, в полукилометре, грудились бугры; позади, в сотне шагов, чернела роща из разлапистой лиственницы.
Курлан засел у следа, а его молодой товарищ выбрал место для засады на берегу залива.
Солнце уже село за голубые горы, возвышающиеся у горизонта, за синим массивом леса. Небосклон облепили тяжелыми кровавыми пятнами облака. С залива потянуло холодной сыростью.
От настывшего песка холод проникал в тело Курлана, и, казалось, поднимался вверх по позвоночнику. Неподвижность утомляла, затекали ноги, больно ломило спину.
Взошла полная луна. Струящийся серебристый свет обозначил в ночи окружающие предметы, от них упали длинные тени.
Охотник несколько раз встряхнулся, изгоняя из тела холод.
Но холод толчком вошел в тело Курлана, когда он вдруг увидел приближающееся черное пятно. Старое сердце не выдержало. Оно сбилось со спокойного ритма, торопясь и захлебываясь. Старик положил горячую руку на холодный металл ствола ружья. Но не стало легче.
Черное приближалось, увеличивалось, приобретая так знакомую старому охотнику форму. Курлан сделал несколько медленных глубоких вздохов, — так всегда поступал он, когда хотел успокоиться. Но на этот раз не помогло. Не хватало воздуха. Старик дышал учащенно.
Медведь шел широким прихрамывающим шагом. Вот уже стали видны маленькие уши на большой голове. Несколько раз искрами сверкнули глаза.
Курлан поднял ружье. Этого было достаточно, чтобы опытный и осторожный зверь резко остановился.
Громкий раскатистый выстрел прорезал тишину. Дым облаком повис перед охотником и из этого облака показалась огромная голова разъяренного медведя. Она была настолько близка, что Курлан отчетливо видел серебристую седину на загривке. Охотник направил в нее ружье, но не успел выстрелить. Страшный удар в грудь бросил его на землю…
Курлан очнулся от тряски. На месте возницы сидел Заркун. Хакун шел рядом с телегой. Увидев, что старик пришел в себя, он остановил лошадь.
Запекшиеся губы старика шевельнулись, но не издали ни звука.
— Медведь убит, — сказал Хакун.
Старик снова впал в беспамятство.
Еще раз он пришел в себя на кровати, весь перебинтованный. В помещении было много народу. Но ни на кого он не обратил внимания. Дышать было тяжело. Перед глазами плыли и растворялись красные пятна. И старику казалось, это проходят перед ним дни его жизни. Многое перетерпел на своем веку Курлан. Он маленьким жил в крошечном стойбище в темном торафе, зимнике, с единственным отверстием на потолке для выхода дыма. На его глазах сородичи гибли целыми семьями от разных болезней. Когда Курлан стал взрослым и стал охотиться для русского купца, пришли люди в странных шапках-шлемах с красной звездой. С их приходом не стало богачей. Нивхи объединились в колхозы.
…Голова кружится. Тошнит. Плывут пятна перед глазами. В одном пятне появился его сын. Точно такой, как на фотокарточке. В военной форме, со снайперской винтовкой. Он похоронен на берегу русской реки Волги. Интересно, Волга больше нашей Тыми? Жаль, что сыну не пришлось видеть новые нивхские поселки, не пришлось жить в новых домах, которые государство подарило каждой нивхской семье.
Стучит в висках. Нет, это стучит колхозный катер, приобретенный нынче летом. Стучит громко. Куда-то везет рыбаков. От его стука болит голова. Голова кружится. В глазах мутнеет, все раскачивается. Вновь появляются пятна. Опять тошнит. Хакун молод. Он сильный и смелый. Ему нужен новый карабин.
Где-то стреляют. Нет, это тарахтит колхозная электростанция. Лампочки — пятна, пятна — лампочки. Сейчас ведь день. Почему работает станция? От шума болит голова.
Курлан много ездил. Он объездил все восточное побережье Сахалина. Бывал на западном побережье и на Миф-Тенгре — Голове земли[5]. Но ни разу не бывал в горах, что голубеют за дальним синим лесом. Древние нивхи утверждают, что на самой высокой горе обитает Пал-ызнг — Хозяин гор. Медведи — его собаки. Охотники, павшие в схватке с медведями, не просто умирают. Их забирает к себе Пал-ызнг, и они превращаются в пал-нивнгун — горных людей, самых счастливых людей; они покровительствуют живущим сородичам. Интересно, какое там счастье?..
Горло перехватывает. Не хватает воздуха.
— Вынесите меня на воздух, — еле слышно произносит старик.
О! Как много света! Небо — то синее, то красное. С чего это?
А горы? О, горы голубые. Они такие голубые, какими никогда не были. Далеко до них. Высокие они и голубые. Голубые-преголубые. Он не видел их вблизи. Не