Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

Эдуардо, напротив, был точен и сдержан. Кроме того, он умел добиться того, за что давно боролся и что разделял со мной ещё со времён Сан-Николаса: фиксировать позиции, особенно те, что оставались в меньшинстве и не были одобрены. В этом он был большевиком до мозга костей.

Думаю, вряд ли кто-то другой в ПРТ так глубоко знал — или, вернее, чувствовал — личность каждого члена Политбюро. Он всех нас «просчитывал». У него была тончайшая способность улавливать добродетели и слабости за пределами внешнего. Он быстрее всех схватывал оттенки, указывавшие на различия. Однако нельзя сказать, что Эдуардо обладал лишь повышенной чувствительностью по сравнению с остальными. Скорее, это можно было объяснить тем, что он был более свободен от предрассудков, которыми мы страдали. Это в сочетании с непримиримой этикой позволяло ему распознавать двойной язык в повседневном поведении каждого. Двойной язык в мелочах, который показывал не что иное, как то, что речь шла об обычных людях, а не о «бронзовых памятниках», чьим главным и несомненным достоинством была решимость и готовность нести все последствия своей борьбы. Эдуардо, как я уже говорил, замечал тонкости; например, когда обсуждалось, стоит ли по соображениям безопасности приходить в дом для собрания накануне вечером или же рано утром в день самой встречи, Эдуардо отмечал, что нужно признать: приятнее и удобнее спать с подружкой или семьёй, чем неудобно в доме для собраний. И находился кто-то, кто противопоставлял этому самоотверженность борца, на что Эдуардо улыбался с мягким пониманием, потому что замечал, что часто тот, кто больше всех кичился жертвенностью революционера, либо был одинок, либо жил в постоянных ссорах с партнёршей. То же самое происходило с пресловутой пролетаризацией и мнимыми пролетарскими добродетелями. Эдуардо смеялся с редкой теплотой над этими масками. Казалось, он «уже прошёл» через всё это. И возможно, именно поэтому у него было врождённое чувство того, что значит работа коллектива, состоящего из «неидеальных» людей, и он прилагал все усилия, чтобы координировать деятельность максимально эффективно.

И это была непростая работа — координировать задачи группы столь разных людей, каждый со своим стилем и привычками, сосредоточивших в каждой сфере ответственности множество разнообразных, простых и сложных дел. Политбюро, которое занималось всем: путешествовало по всей стране, иногда даже за границу, и определяло линию вплоть до самого низового уровня. И Эдуардо нередко получал удары, чаще всего несправедливые. Потому что его работа, помимо того что была титанической, являлась результатом деятельности всего Политбюро — своего рода качественным преобразованием совокупного вклада коллектива, который в нём синтезировался. Иными словами, ему приходилось сшивать и заполнять многочисленные пробелы в деятельности всего органа, которые по отдельности не значили бы ничего, но, собранные вместе, выявляли реальные или мнимые недостатки.

Вопрос, который я себе задаю — и всегда задавал, — состоит в том, почему человек с такими качествами занимал иерархически «второстепенную» должность в ПРТ. У меня нет сомнений, что Эдуардо был талантливее всех нас вместе взятых. Но я не могу дать на это ответ, потому что сейчас понимаю, что вопрос поставлен неправильно. На самом деле функция, которую он выполнял как приписанный, внешне «второстепенная» по сравнению с нашими, была более трудной и более важной. Это напрямую заставляет поставить под сомнение наши категории — иерархические критерии, которые мы используем, не учитывая, что они всего лишь понятия буржуазного порядка. Тот же самый критерий, который ставит «производительную» деятельность — столяра, архитектора или шеф-повара — выше работы матери, воспитывающей детей, или молодых людей, ухаживающих за пожилыми. Единственный способ понять значимость работы Эдуардо — это ощутить её отсутствие, так же как становится очевидным труд женщины в доме, когда её нет.

Но всё же, несмотря на неправильно поставленный вопрос, одно не исключает другого, и остаётся вопрос о том, как можно было бы «лучше использовать» привилегированный ум Эдуардо на руководящих должностях. Ведь, с другой стороны, казалось, что он испытывал своего рода застенчивость или комплекс по поводу своего предполагаемого социального происхождения, что мешало ему полноценно вступать в спор. Если это действительно было так, то это прискорбно, но неизменно. Он, как человек умный и образованный, был столь же ответствен за это недоразумение, как и остальные, и такие вещи нужно преодолевать. Я заметил это в 1976 году, на собрании, где обсуждались катастрофические последствия операции под Монте Чинголо (неожиданный эффект с непредсказуемыми последствиями). Эдуардо Мербилья не участвовал ни в планировании, ни в руководстве операцией, и я не уверен, что он был вообще осведомлён, по крайней мере до начала. Но в любом случае, на том собрании, где Политбюро продемонстрировало потерю ориентира, заявив о «военном поражении и политической победе», Сантучо утратил присущую ему рассудительность, с которой обычно упорядочивал дискуссии, и намекнул, что всё было бы иначе, если бы Центральный комитет не запретил ему лично руководить операцией. В тот раз Эдуардо произвёл на меня впечатление самого проницательного человека, пытавшегося внести больше аналитических элементов. Однако мы ему не позволили, и он сам не смог преодолеть свою внутреннюю сдержанность и выступить более решительно. Мне показалось, что он испытывал замешательство из-за самой постановки обсуждения; думаю, ему было что сказать, но он так и не смог этого сделать. Я разделял его замешательство, но сам был погружён в ту же милитаристскую динамику, которая взяла верх. Глядя на этот эпизод с расстояния времени, я понимаю, что, только изменив саму точку зрения, можно было бы превратить замешательство в подлинно критический и творческий дух. Возможно, то же самое чувствовал и Доминго Мена. В любом случае, Эдуардо, казалось, сумел отстраниться от происходящего больше, чем мы, и действительно намекнул на некоторые вещи. Его этика не позволяла ему добивать павших; в то же время его интеллектуальная честность побуждала его вмешаться — возможно, под положительным влиянием внешней критики, носителем которой он и был. Но осуждающий взгляд Сантучо и замкнутый круг Политбюро, по-видимому, его обескуражили.

После смерти Сантучо и большей части руководства Эдуардо оказался самым спокойным из оставшихся в живых кадров — из тех, кто пытался восстановить и продолжить деятельность, — и одновременно самым осознавшим всю серьёзность ситуации, включая и автора этих строк. Он ясно понимал, что мы были именно это: выжившие. Что те, кто теперь делал шаг вперёд, чтобы взять на себя высшую ответственность, делали это не в качестве