Дневник, написанный задним числом - Тодор Генов
Содержатель корчмы, которого после долгих уговоров мы склонили участвовать в нашей тайне, не был поэтом. Он не верил ни во что — ни в поэтическую, ни в обыкновенную человеческую скорбь. И меньше всего верил поэтам и художникам. Часто избегал открывать им кредит. Поэтому ничего не терял в случае смерти кого-либо из них. Но теперь он начал беспокойно поглядывать из-за буфетной стойки в соседнее помещение, которое отделялось открытым церковным сводом от фатального стола. Вероятно, и он был озадачен тревожным молчанием, которое опустилось над мраморным столом после восклицания поэта.
В это время в корчму вошел и, долго пыхтя, отряхивал заснеженную шубу, невероятно подходящий для нелепой нашей клоунады посетитель: тот самый «приятель»… Настоящий, именно тот, которого накануне художник нарисовал карандашом на мраморном столе и потом «убил» своим рукавом…
Необыкновенное молчание в корчме сразу же заинтриговало его. Острый, ощупывающий взгляд мгновенно обшарил все углы, стены и людей. И обнаружил некролог… Он всем телом наклонился к столу и уставился в бумагу. Потом, убедившись в ее подлинности, выпрямился, всплеснул руками и воскликнул:
— Смотри-ка! Смотри-ка! Какое зрелище!
Я вскочил, как ужаленный, когда услышал это восклицание. Явно — он переживал скорбное наше сочинение не как некролог, а как сообщение о цирке… Неужели его острый взгляд сразу раскрыл нашу поистине цирковую клоунаду?
Но вид его показывал, что он поверил. Он воспринял некролог как неожиданное сообщение об окончательном исчезновении художника из корчмы, где он привык забавляться его песнями. И главное — записывать в свой «дневник» некоторые его мысли о живых людях, которым он тайно служил…
Но кто познает до дна человеческую натуру? Неужели песня художника по-человечески волновала иногда и его душу? Может, он искренне скорбел о ней, не думая о том, кто ее пел. А может быть, искренне радовался, что смерть этого необыкновенно одаренного и чертовски неуловимого для наблюдений художника облегчит его литературные занятия над начатым, но оставшимся незавершенным философским дневником…
— Бедняга! — выбрав подходящую к случаю печальную гримасу, продолжал он восклицать. И поискав нас глазами, добавил спокойно и деловито:
— Нужно что-то предпринять… Для похорон необходимо…
Он не закончил, потому что мы его не слушали. Может быть, от холода он потирал руки, так, как будто предлагал какую-то сделку, а не дружеское участие в похоронах. Действительно, он был готов платить за гроб и цветы.
Он приблизился к Х. и зашептал:
— Хороший некролог — мастерски написан. Браво! Нужно подумать и о… речи.
Поэт Х. посмотрел за него, засопел недовольно и прервал его:
— Не хватает некролога, так еще и твою речь…
— Не я, но…
Озабоченный приятель хотел объясниться, но Х. печально махнул рукой и отошел. Тогда тот замолчал, огляделся и приблизился к хозяину, наверно, уже забыв об умершем и думая только о живых… Но прежде чем он успел заговорить, в корчму шумно вошел художник Н., заиндевевший, как викинг.
Рыжий, крупный, широкоплечий, с заледенелыми светлыми ресницами, с постоянно смеющимися при встрече с друзьями глазами, он всегда имел такой вид, как будто сразу доверительно хотел рассказать новый анекдот или познакомить с уже придуманной прошлый раз шуткой…
Шуткой и анекдотом этот художник успешно прикрывал свои мысли о некоторых не очень веселых событиях того времени. Он недавно вернулся из-за границы и избегал тревог, связанных с печальными событиями на родине. Они как будто стали ему чужды… Но вопреки всему, одно тревожило его постоянно — легкость, с которой «покойный» художник мог постигнуть в рисунке то, о чем он мечтал и что хотел найти в иностранных академиях и галереях, но что было недоступно его глазу, его кисти… Эта тревога иногда превращалась в зависть… И чтобы скрыть ее даже от самого себя, он все более шумно острил и смеялся. Таким способом, — да и неизменной своей трубкой, — он, как артист, прикрывал и свои мысли, и свои тревоги.
Однажды Бешков тихо, но с предупредительной улыбкой сказал ему:
— Жизнь не только анекдот и фарс, хотя состоит из анекдотов и из фарса.
И теперь, когда Викинг прочел некролог, ассоциации натолкнули его, наверное, на мысль о давнем разговоре, и он воскликнул:
— Какой же это фарс?
Не отрывая глаз от стены, он хлопнулся на стул, и трубка его покатилась по полу.
Выведенный из задумчивости, поэт Е. поднял голову и посмотрел на него. Но Викинг искал взглядом нас и молчаливо ждал объяснений. Мы отводили глаза. Я боялся, что этот мастер шуток сразу прочтет в моем взгляде, что это комедия.
Воспользовавшись недоумением и молчанием, услужливый «приятель», поторопился вмешаться:
— Умер, умер…
Викинг быстро повернулся к нему и сердито огрызнулся:
— Спасибо за открытие! И сам прочел. Что из этого? Уж не хочешь ли сказать, что он тебе оставил завещание? Не насилуй лицо печальным выражением. Не для тебя это…
Он резко наклонился и схватил трубку. Начал ее ковырять, раскуривать. Гнев его был необычаен, странен, но проникновенен. Впервые он начал разговор не с анекдота, а простыми словами. Может быть, он понял теперь и мысль своего друга, о том, что жизнь не только анекдот и фарс.
Автор интимных дневников также неожиданно взорвался и закричал:
— Только у вас есть душа! Художники… Посмотрю же я на вас!
На этот раз в голосе его не было никакого притворства, и потому он зазвучал устрашающе. Но в его угрозе было что-то жалкое и смешное.
Наступило неловкое молчание… Е. поднял голову и удивленно посмотрел на них: оба очень странно и шумно выражали свою скорбь о покойнике.
Этот внезапный спор под некрологом взволновал и хозяина корчмы. Он вышел из-за стойки и попытался отколоть от стены наше вносящее раздоры сочинение. Он увидел, что дело развивается совсем не так весело, как ему обещали. Похоже было, что больше всего его смутила угроза «приятеля», которого он уважал по своим соображениям. Задержав его руку, я снова оттеснил хозяина к буфету. Никто не заметил этой молчаливой сцены. Корчмарь не успокоился и успел сердито пробурчать:
— Если господин Бешков увидит вдруг этот… ужас, с ним что-нибудь случится!
Меня удивила такая забота о художнике: он покорил сердце и этого софийского кабатчика… Но хозяин быстро рассеял недоумение о движениях своей души:
— Если с ним что случится, то нам придется отвечать! Какой срам для моего заведения!
Некролог действительно начинал играть людьми и душами и, конечно, со смертельно жестокой иронией.
— Все тут гении! — снова выпалил «приятель». Помрачневший он запахнул шубу и покинул заведение. Исчез так же быстро, как в тот вечер исчез с мрамора