Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
Лядов, шевеля двумя пальцами в воздухе, очень наглядно иллюстрировал эти секунды.
– Ну, что-ж, ведь пишут же так – ну, и я попробовал, а им понравилось…
– Так вот летом напишите что-нибудь, а с осени мне покажите, я вас и приму тогда.
– Значит, надеяться можно?
– Да, вот напишите.
Руку пожали крепко и разошлись.
Поздней Мясковскому стало завидно. Он расспросил меня и тоже поговорил с Лядовым. Тот отвечал, что он до экзамена собирался принять и Мясковского, и меня, и только экзамен его очень возмутил.
Обещал принять и Мясковского.
А вот, говорят, соловьёвские ученики, так весь класс, четыре или пять человек, все до единого на экзамене формы провалились, среди них пожилой Алексеев, Осипов, Рукин и другие.
7 мая
О Максе.
Как-то зимой, я помню, сидели мы на балконе, на ученическом вечере: я, m-lle Алперс и m-me Алперс. Вышли играть на двух роялях ученики класса Оссовской, а с ними какой-то ученик перевёртывать страницы. Он очень непринуждённо уселся посередине и преинтересно стал перевёртывать страницы и направо, и налево.
– Смотрите, как этот тип удобно сидит, – заметил я Верочке.
– Это Макс, ученик Оссовской, – пояснила та.
Позднее я его опять увидал в Консерватории.
Той же Алперс говорю:
– А мне очень нравится лицо этого самого ученика вашего.
– Да, у него черты довольно правильные. Он очень музыкальный…
– Хорошо играет?
– Нет, ещё не особенно, на младшем курсе, но он прекрасно знает музыкальную литературу. Я с ним иногда спорю, так прямо сержусь – он обо всём решительно знает. Даже знает папины романсы.
Меня это заинтриговало, и явилось желание с ним познакомиться. Впрочем, я скоро об этом забыл.
Теперь, когда на экзаменах я часто находился в обществе госпожи Алперс и её подруги Камышанской, к ним, как товарищ по классу, часто примыкал и Макс, который, кажется, ничего не имел против познакомиться со мной. Мы скоро разговорились, и с тех пор наша компания в четыре человека всегда сидела на экзаменах вместе. После экзаменов мы часто все вместе возвращались домой, ибо всем нам было по дороге.
Впрочем, чаще мы шли втроём, без Камышанской. Обыкновенно мы с Максом доводили Верочку Алперс до дому, на её 6-ю роту, затем возвращались до 1-й – и Макс шёл направо к себе, а я налево к себе, к своему Покрову. Эти прогулки были очень приятны, мы оживлённо болтали, Макс бывал иногда остроумен.
Погода была хорошая, стало пахнуть весной, мы захотели прогуляться куда-нибудь подальше, например, в Летний сад. Сказано – сделано. Условились о дне, собрались в Консерватории втроём и пошли. Дошли пешком до Никольской, там сели в трамвай и доехали до Троицкого моста. В Летний сад уж решили не идти – не стоит, сели на пароходик и поехали к Спасителю. К Спасителю не зашли, а дойдя до Каменноостровского, сели в трамвай и поехали в Новую деревню: никто не знал, что это такое Новая деревня, интересно посмотреть. Приехали, погуляли с четверть часа, съели шоколад, который был со мной. На обратный путь сели на пароходик и приплыли к тому же Летнему саду. Опять сели в трамвай и прибыли к тому же Никольскому рынку. Затем проводили Верочку домой и разошлись по домам.
Верочка осталась очень довольна прогулкой, я – просто доволен, Макс – «ничего». Макс очень ловок в разговоре и под конец, когда я утомился с прогулки, стал даже немного меня изводить своим умением придираться к словам. Мне уж лень было соображать и парировать его, и это задело меня – Макс сильно возвысился в моих глазах.
Тут же мы уговорились о новой прогулке, побольше. Я даже проектировал подальше, куда-нибудь в пригород, но затем решили сесть на пароходик на острова, ехать, пока он идёт, и затем пройтись пешком на взморье. Увеличили компанию Камышанской. Кого бы ещё? Но больше никого не придумали.
13 мая
Через два дня была генеральная репетиция акта. Была и Алперс, и Камышанская – я с ними раскланялся, обмолвился несколькими словами. Почти всё время сидел с Максом, который действительно знает много музыки. Мне даже доставляет удовольствие выпаливать ему какие-нибудь страшные «Märchen» Метнера, которых он не знает, или последние опусы Скрябина. Впрочем, его господином Скрябиным не всегда удивишь.
На другой день был акт. Понятие о консерваторском акте соединяется со страшной толкотнёй, теснотой, массами народа и невероятной длиннотой действия. Я поместился на балконе, у самого края, у сцены, и сидел на красном бархатном заборчике, прислонясь к стене и уперевшись в сетку. Место очень удобное, особенно для наблюдения партера. Вначале великолепное зрелище представляли собой перерывы между первыми номерами акта, когда отверзались двери в зал и запоздавшая публика устремлялась в него. Точно потоки лавы ползли ото всех дверей, сливаясь на перекрёстках и устремляясь дальше по проходам. Всё это двигалось, ползло и наконец плотно заполнило все проходы и все пустые места в зале – яблоку было упасть некуда. Теперь интересное зрелище представляли опять-таки окончания номеров, когда весь зал подымался с кресел, чтобы лучше увидеть, что на эстраде. Разом всё вырастало на аршин – зал был похож на котёл с молоком, которое вдруг подымается, начиная кипеть.
Вначале я никого знакомых не встретил, конечно, интересных знакомых. Но я спокойно решил, что акт продлится шесть часов и все успеют друг друга найти. Так и случилось. Наскучив слушать, я пошёл длинными коридорами в учебную Консерваторию. В пустом коридоре наталкиваюсь на Алперс, в новом белом платье, очень эффектном.
– Что это вы тут?
– Жду папу. Оказывается, будут петь его романс, мы вызвали его по телефону, он может опоздать!
Затем встретил её брата, Захарова, Мясковского с сестрой, Камышанскую, Кузовкову, Дешевова, Калиновских, Е. И. Лященко, Зилоти, папашу Пиастро, Кобылянского и наконец уже после антракта Е. Эше.
Она попала сюда случайно, была одета не слишком парадно, но всё же была очень интересна. Если какая-нибудь ученица могла считать меня своим поклонником, то это была бы только Е. Эше. Ещё в январе, прощаясь с ней на балу, я просил стихи для романса. Дня три спустя я написал ей письмо, где повторил свою просьбу. Вскоре младшая сестра передала мне в Консерватории её ответ со многими стихами. Я выбрал «Ты был кроток и зол», и вскоре романс был готов, о чём я сейчас же написал Эше. Ответа не последовало. Между тем, мне мой романс не понравился, и я написал второй. Впрочем,