Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
8 апреля
Итак, на второй день праздников покинул Сонцовку и вернулся в Петербург. Доехал благополучно, хотя по дороге и потерял оперную сцену, написанную для Витоля. Посему, приехав в Петербург, должен был снова переписывать всю эту двадцатистраничную музыку, что и одолел, и вчера показал работу Wietol'ю. Wietol послушал и объявил, что он ровно ничего не понял – вот тебе и вся благодарность за труды. В воскресенье экзамен. Очень меня интересует, как это вся комиссия будет осматривать мою сцену. Мне она лично очень нравится.
Экзамен по эстетике и истории музыки сдал на 5. Верочка Алперс уклонилась и не сдавала – некогда, надо-де готовиться к переходному экзамену по роялю на высший курс. С нею встретились как очень старые знакомые.
В субботу была вечеринка в Консерватории. Я отправился. Эти вечеринки отличаются от вечеров научных классов (те, на которых я бывал прежде) тем, что, во-первых, те бывают раз в году, эти раза три-четыре, во-вторых, те немножко получше, эти немножко похуже.
Итак, я отправился, не задаваясь никакими целями, как в прошлый раз, а просто так, провести время.
Первое впечатление было прескверное, впечатление шума и пустоты, т. е. отсутствия моих симпатий, с которыми я бы начал танцевать. Но затем я встретил Алперс и, хотя я и не люблю долго оставаться с одной и той же дамой, тем не менее довольно охотно решил провести с ней весь вечер (ибо у неё знакомых кавалеров почти нет).
Скучно не было.
Остальную часть вечера мы провели с Березовской – ничего, довольно мило, затем я её с Ахроном проводил домой и в четыре лёг спать.
14 апреля
Сегодня в десять часов я был на духовом экзамене, где аккомпанировал трубам и кларнетам. Отделавшись от этого и зная, что научный экзамен по истории назначен в час, я решил не покидать ещё экзамена, надеясь увидеть m-lle Кузовкову. Та не заставила себя ждать и во время антракта, когда я стоял в Малом зале и с кем-то разговаривал, уселась сзади меня вместе с госпожой Васильевой. Я скоро повернулся.
– M-lle Кузовкова, вы перешли на старший курс?
– Перешла!
– И блестяще?
– Четыре с половиной.
– Удивительно, какие малыши стали на старший курс попадать!
Однако мне удалось завязать разговор на животрепещущую тему о надвигающемся экзамене по истории. На Васильеву я как-то не обращал внимания. Она сидела и иногда посмеивалась.
15 апреля
Сегодня на лестнице опять встречаю маленькую Кузовкову. Положительно мне это маленькое создание с хитрой улыбочкой очень нравится. Верочке Алперс грозит опасность. Впрочем, я её сегодня встретил и, не видав пять дней, очень обрадовался. Несмотря на то, что она спешила на урок, я потащил её на публичный экзамен, где и болтали, сидя одни на балконе.
Спохватившись, что опоздала больше получаса на урок, решительно намерилась идти на него. Все мои уговоры остались тщетны (она всегда удивительно тверда в таких случаях) – Верочка ушла, а я сделал сердитый вид.
Она стала очень хорошо одеваться: на улице – в изящном синем костюме с белым боа и белой шапочкой, в Консерватории – в синем платье, тоже очень милом. Ей лишний плюс.
26 апреля
Неделю тому назад нас экзаменовали по форме. Т. е. попросту смотрели наши годовые работы. Я представил оперную сцену, пару романсов, хор, сонату, Andante и несколько пьесок, периодов и предложений. Будь у меня ещё вариации (которые я терпеть не могу), у меня было бы работ больше всех, так как никто оперной сцены не написал.
Дали мне сыграть сонату – всю первую часть, половину второй и половину третьей, затем «Ты был кроток и зол» и начало оперной сцены. Затем сказали: довольно. После меня играл ещё Элькан, и потом начались прения профессоров. Мы были за дверью, и кое-что долетало до нас. Главным образом возмутили мои сочинения. Лядов орал больше всех.
– Ну, а ваше мнение? – спрашивают у него.
– Я ничего не скажу! – кричит Лядов. – Ничего не скажу и никого к себе в класс не возьму. Ни гармонии, ни формы, ни музыки – ничего нет! Драконы какие-то!
Затем все говорят сразу. Потом опять Лядов:
– Они все хотят быть Скрябиными. Скрябин дошёл до этого через двадцать лет, а Прокофьев чуть не с пелёнок хочет так писать!
Затем всё стихает.
Слышно опять Лядова.
– Это какое-то шествие слонов!
– Прокофьев – это несомненный талант, а пишет… чёрт его знает что!

Анатолий Лядов
Глазунов тактично отсутствовал, так как он был вызван на другой экзамен. Часа через полтора нам вынесли резолюцию: все поголовно получили по четыре с половиной, и Лядов на практическое никого не принимает, кроме Акименки и, может, Розовского. Канкарович ушёл, так как вечером ему надо дирижировать, Саминского не было, Элькану Витоль намекнул, что ему-де нечего больше и продолжать, Мясковский обиделся – остался энергичным человеком я один. Мне удалось уговорить последних двух дождаться Глазунова, и я во главе их атаковал его.
– Так и так, как нам быть, Александр Константинович?
Толстый пузан, по обыкновению, заговорил невнятно, что-де Лядова он насиловать не может, а к себе нас тоже взять не может, так как занят до чрезвычайности – поступайте к Соколову и т. д. Элькан молчит, Мясковский молчит, к Глазунову кто-то подошёл, и всё пошло к чёрту. Ученики мало-помалу разошлись. Остался один я. Дождался я Лядова и абордировал его.
– Анатолий Константинович, правда, что вы меня не берёте?
– Да помилуйте, куда уж тут…
– Как же это, был я у вас четыре года, попал случайно на год к Витолю, почти выучился у вас всему и вдруг для окончания вы меня не хотите взять!
– Да где же мне уж вас учить: не вам у меня надо теперь учиться, а мне у вас!
Откуда-то подлетел противный профессор Петров и быстро затараторил:
– Вот уж, правильно сказали – не ему теперь у вас учиться, а вам учиться у него! Совершенно верно, совершенно верно, – и помчался дальше.
Лядов продолжал:
– Вы таких драконов выводите, куда мне вас теперь учить!
Я отвечал:
– Именно теперь, когда я якобы на ложном пути, меня надо направить на путь истинный; а тут мне говорят, мол, ты законченный композитор, получай диплом и убирайся вон из Консерватории! Да я, во-первых, и не всё такую музыку пишу: если хотите, я могу показать вам мою симфонию, там ничего такого ужасного нет…
– А секунды?
– Что секунды?
– Да у «современников»