Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
– Merci за романс! – и больше ничего.
Это меня обидело. Затем я обеих сестёр долго не видал и наконец встретил Е. Эше на акте, в музее Глинки.
– Пойдёмте в зал, – говорит, – мне ужасно хочется послушать Ломановскую. Только там столько народу!..
– А хотите, я вас проведу в мою гостиную? Там страшно удобно и слышно прекрасно!
И я повёл её в гостиную, примыкающую к боковой царской ложе, куда вход посторонним лицам, конечно, воспрещён. Ещё раньше, проникнув в неё, я нашёл дверь, сообщающуюся с коридором под сценой, в который, в свою очередь, можно было попасть из комнаты около артистической. Тогда я на всякий случай отпер ту дверь и теперь решил этим путём провести в гостиную Эше. Ломановская уже начала петь, надо было спешить, и вот мы с Эше почти бегом ударились по этим коридорам, лестницам, переходам – спускались, подымались, сбивались с пути и наконец опрометью влетели в гостиную. Перед нами выросли Габель и Джиаргули… В один момент мы повернули, слетели по лестнице и теми же путями кинулись обратно. Было очень смешно, было жарко и было очень стыдно – мы вели себя как школьники. Тем не менее Ломановскую слушать было надо, и я повёл Эше на свой заборчик на балконе. Там мы поместились прекрасно и просидели часа полтора.
Играл Меерович, первый наш призёр. Играл скверно, а почему скверно – неизвестно. Я его считаю прекрасным пианистом, с техникой и огромной силой. Но на акте у него не было ни тонкости с изяществом, ни огня в игре. Спрашивается, есть ли у него это вообще? Хорошо играл Пиастро, хорошо играла Михельсон, к моему удивлению хорошо сыграл Чайковского Дроздов. Затем Эше ушла.
Наконец получил диплом и стал свободным художником. Дело в том, что, кончив форму и сдав все обязательные предметы, я получал право на диплом по теории композиции. Оставаясь на практическом у Лядова, я мог ещё года два не брать диплома и, если б я с ним поладил, то мне могли, может, переправить мои окончательные отметки (форма и фуга четыре с половиной, инструментовка четыре) и дать медаль. Но мой папа во что бы то ни стало пожелал, чтобы я взял свой диплом сейчас же, это-де вернее, так что я заявил Габелю, что хочу получить диплом теперь же. Меня прочли с эстрады, меня вызвали для публичного получения бумаги, только я не вышел – что за радость без медали? Я его взял у Габеля сейчас же после акта. Не знаю уж, что там папа, но только он настоятельно заставил меня забрать диплом. Я, конечно, предпочёл бы его оставить и вижу только одну хорошую сторону во взятии его, что я не буду больше связан и свободнее смогу ругаться с Лядовым.
27 мая
С окончанием акта кончилась и моя служба в Консерватории и я мог отправляться на все четыре стороны. Мама должна была до июня оставаться в городе, так как после усиленных поисков, яростных споров и долгих колебаний мы нашли новую квартиру и решили перебраться на Троицкую, а я был свободен и волен в любой день уехать в Сонцовку.
Однако, первый раз за пять зим, меня не особенно тянуло в деревню, и я совсем не торопился с заказом костюма, покупкой велосипедных осей, нот на лето и т. д. В общем я пробыл в городе ещё десять дней и только двадцатого выехал в Сонцовку.
Дня через два после акта я пришёл в Консерваторию. Мельком видел Алперс. В тот же день под вечер я опять пришёл в Консерваторию, так как должен был репетировать с одной певицей аккомпанемент к экзамену. Опять Алперс и Камышанская. Верочка сегодня держала экзамен по гармонии, и её промучали с утра до вечера. По этому поводу я с ними разболтался. Как я узнал, Макс заболел инфлюенцией и скрылся с горизонта Консерватории.
В следующие дни я бывал в Консерватории, слушал экзамены, которые происходили каждый день. Но вообще Консерватория стала заметно пустеть, и если экзамен сам по себе был не особенно интересен, то становилось скучно. Наиболее оживлённым, в смысле публики, был экзамен Розановой. У неё много учениц последних научных классов и бывших научных классов, а потому в зале собралась вся молодёжь. Зал был ярко освещён солнцем, все одеты нарядно, по-весеннему, всё это производило лёгкое, весёлое впечатление. Явилась Е. Эше в лиловом костюме, с длинным тюлевым хвостом на шляпе, который доставал сзади до полу. Раскланиваюсь.
– Я пришла слушать мою сестру и, конечно, опоздала.
– Я тоже пришёл слушать вашу сестру и, конечно, тоже опоздал, – ответил я.
Эше выступает уже в Малом театре, правда, на маленьких ролях, но всё же выступает. На лето едет куда-то на Волгу и там взбудоражит целый уезд, устраивая драматические представления.
– Была бы я в Консерватории, – говорит, – и пиликала б на скрипке. А то теперь: «артистка Малого театра»!
Что я свободный художник, она мне не поверила.
Между тем, дома мне влетело за мои частые путешествия в Консерваторию, и я стал бывать реже.
Наконец, последний раз я был двадцатого на экзамене Оссовской, чтобы послушать Макса, который должен был выздороветь и играть Концерт Бетховена. Кроме того, он проектировал на другой день после экзамена ехать в Крым, и мне хотелось быть вместе с ним. Однако Макс не выздоровел, на экзамене не играл и в Консерватории не был. Я подошёл к Верочке Алперс. Помню, я в первый раз был в европейском костюме и жёлтых летних ботинках, навсегда покинув свой ученический костюм.
Верочку водили к доктору, он запретил ей играть на