Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин

После войны мать не однажды говорила: «Научились люди жить». Пожалуй, что так: научились.

Я помню: в 20-30-х годах мать не ела помидоров — редкостью они были даже для Гомельщины; в Корме их никто не садил, садили только городнянские «москали» (Огородня-Гомельская — три километра от Кормы).

В голодный 1933 год отец выменял на картошку у цыган жеребенка и зарезал его, чтоб поддержать детей. Мать уходила из дому, когда отец варил мясо — кстати, на удивление приятное. До сих пор помню вкус его. Не потому ли, что был голод. А после войны отец привозил со Злынки или из Добруша колбасу и шутил нарочито: «Конская». А мать отвечала: «Пусть себе и конская, лишь бы вкусная».

Синклета (такое редкое имя было у матери) происходила из семьи куда более богатой, чем отцовская. Рассказывали, что мать моей матери голосила, что выдают дочь за бедняка. Но Степан Калинин, судя по всему, был человеком умным, демократичным, хозяйственным. Неспроста же его до революции, несколько раз избирали старостой села. А село вон какое — 700 дворов! Да еще поселки: Селище Первое, Селище Второе, Полянки, Зайцево, что-то еще.

Деду его староство, наверное, в определенное время не простили бы, но, безусловно, учли, что сын его Андрей отдал жизнь за революцию.

Их было пятеро братьев и три сестры. Теток я помню лучше, чем дядьев. А знаю больше всего об Андрее, погибшем за три года до моего рождения. Об Андрее много рассказывала мать, еще больше — Игнат, немало мне поведали о нем и другие люда — свояки, сельчане. Он был человеком талантливым, несомненно. Был образованным: где-то учился после приходской школы, работал в Гомеле. Там и стал революционером.

Еще летом 1917 привез из Носовичей оружие, организовал отряд. Судя по тому, что при выборах в Учредительное собрание он агитировал за большевистский список (об этом говорили все), он принадлежал к РСДРП. Под его руководством в Корме была установлена Советская власть.

Украинская рада объявила юг Гомельского уезда украинской территорией. Использовав это, кайзеровцы и после подписания Брестского мира продолжали наступать на Клинцы, Новозыбков, подбирались поближе к Москве.

Московские пролетарские полки, отряд Щорса и многие окрестные партизанские отряды оказывали упорное сопротивление оккупантам.

Андрей Калинин организовал такой отряд из селян Кормы, Перероста, Огородни. Отряд дал неравный бой под Крупцом и Иговкой (документально мне не удалось установить дату, но Игнат утверждал, что бой произошел 18 марта).

Отряд отступил на Злынку. Командир решил забежать домой. И перед отцовской хатой был убит, пуля попала в затылок. Тело не успели подобрать, как ворвалась немецкая кавалерия. И предки фашистов три дня не давали разрешения забрать тело Андрея и похоронить.

Иван и Федор померли рано. Я помню Павла и Тихона.

Павел, по кличке Сявра, прославился совсем иначе. Его знал весь район. Какие только должности не занимал! Был председателем сельсовета, колхоза, работал в райзо, в МТС. И отовсюду его выгоняли с треском. За развал коллектива, за пьянство. Раза три. исключали из партии. Восстанавливали и снова исключали. Раз пять уходил от жены к другим женщинам.

Степанец, как называли деда, перестал принимать в доме этого сына.

Павел материл и отца родного: «Пузатый Халимошка! Кулак! Я до тебя доберусь!»

Слово «Сявра» стало нарицательным во всех семьях большого рода Калининых. Если кто шалопутил, его ругали: «Сявра ты несчастный! Весь в дядьку своего!»

Я этой чести не имел. А брата моего Павла изредка, со злости, и отец и мать величали «Сяврой», хотя хлопец он был совестливый. Только вот упрямый и настойчивый, от своего не отступал. Я же мог подипломатничать, схитрить.

Между прочим, у Сявры была удивительно добрая жена — человек искренний и откровенный. Я слабо помнил ее в молодости. Но где-то году в 60-м ехал с детьми на машине к отцу. Остановился в лесу возле Плоского. Идет женщина лет 55-ти. В этом возрасте селянки иногда сдают.

А эта ничего себе, бодрая, привлекательная. Всмотрелась в меня, всплеснула руками обрадованно:

— Иван? Синклетин?

— Я.

— А боже мой! Какой же ты! Как дед твой, Степанец,— показывает на живот, смеется.

Смотрю на нее с удивлением.

— Сявриха я. Ульяна. Заезжайте к нам. Во порадуется мой Сявра. Ему лишь бы с кем, но только выпить. Мы ж тут, на Плоском. Хату себе построили,— и принялась рассказывать о своих сынах. Один был уже начальником станции, окончил Гомельский железнодорожный.

— А второй (она назвала имя, но я забыл, ведь хлопцев ее не знал, не видел) — в отца. Второй раз женился.

Обо всем она рассказывала с веселым юмором. Очень понравилась Маше. Сейчас я жалею, что так и не заехал к ним, хотя столько раз проезжал мимо.

Сявра под старость успокоился, но все равно «бушует», как говаривала моя мать. Мать смотрела на брата с поблажкой, однако не роднилась особенно. Угощать всегда угощала, когда приезжал. А отец мой нередко защищал шурина. Отца чем-то привлекала эта беспокойная натура.

Смерть Павла Степановича была, можно сказать, трагикомической. Вез под хмельком по лесу сено, уснул на возу, воз перевернулся, и человек ударился головой о пень.

Кажется мне, что бунтовал Павел Калинин от неудовлетворенности жизнью и собой. Чувствовал, что способен на большее. Искал место и дело по себе, искал людей, которые поняли бы его. Не находил. Даже по рассказам тех, кто его не любил, видно, что он был вовсе не глуп, что голова у него варила. Игнат его осуждал. Но со смехом рассказывал, как Павел, став председателем, решил организовать труд в колхозе, систему оплаты по-своему. Это в 30-е годы! Созвал собрание — и люди его поддержали. Но дошло до райкома, и его тут же бесшумно отозвали, перевели куда-то в пожарную: давай прожектерствуй на пожарах!

22. VII

...Снова об отце.

Сильно он гонял семью, чтобы все работали как можно больше. Все мы были в его глазах лодырями. Но когда я подрос и стал внимательней к нему присматриваться, то пришел к выводу, что сам отец не очень-то любил тяжелый труд на земле, по хозяйству. Поручал матери или нам, по существу, еще детям, пахать,