Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин

косить (косить я страшно не любил — очень уж тяжело), а сам брал ружье, отправлялся на обход и — видел я не однажды — в теньке сладко спал. Правда, нельзя не сделать скидки на его увечье. При сильной хромоте ему нелегко было идти за плугом или жать жито серпом. Но службу лесник Шамяка, как его называли, нес безукоризненно. Служил, как говорится, не за страх, а за совесть. За эту честность в охране леса ему немало досталось, но после каждой трагедии он работал с прежней преданностью и, я сказал бы, смелостью.

Первая беда свалилась на него в 1927 году. Служил он тогда в самом неспокойном обходе — возле Носовичей. В те годы все селяне жили по принципу: кто в лесу не вор, тот в доме не хозяин. Однако Носовичи славились тем, что в этом местечке воров было больше, чем где-либо еще, и крали они не только в лесу. Воровство отдельных жителей граничило с бандитизмом: например, они грабили вагоны поездов (между прочим, это было характерно и для первых послевоенных лет).

Мне шел седьмой год. Но я хорошо запомнил тот осенний день. На улице заголосила мать. В хату внесли окровавленного отца. Внесли красноармейцы. Кстати, по счастливой случайности в это время то ли взвод, то ли отделение остановилось возле нашей хаты отдохнуть, напиться воды.

Ранен отец был в ногу, выше колена. Солдаты сделали ему перевязку, запрягли коня, повезли в больницу в Гомель. С ними поехала мать, оставив нас, малых (Гале вообще был один годик), на красноармейца, которому командир поручил присмотреть за детьми.

Что же произошло в лесу?

Двое порубщиков валили сосны. Приказу лесника свезти бревна к «страже» не подчинились. Отец схватил вожжи, чтоб задержать коня: за конем придут, никуда не денутся. Но старший из порубщиков бросился к нему и, вероятно, хотел оглушить обухом. Да не попал по голове, а ударил по прикладу ружья — как раз по куркам. А отец имел привычку носить ружье вниз стволами. Раздался выстрел, и два заряда дроби, с паклей и пороховым нагаром, глубоко загнало в ногу, раздробило кость. Хорошо, что отец не растерялся: обломком ружья хватил второго из порубщиков и заставил вора сбросить бревна, везти его, раненого, к «страже» — домой. Старший, увидев, что он натворил, удрал.

Отцу чудом спасли ногу, не ампутировали, хотя, помню, первые дни мать возвращалась из больницы в слезах: «Отрежут отцу ногу». Меня это сильно пугало — я не мог представить себе отца без ноги.

Пролежал отец в больнице долго — месяцев пять. Вернулся хромым, но с обеими ногами. Остался на работе. И для семьи это было счастьем.

Кстати, о тогдашнем следствии. Пока отца перевязывали, не зная сути происшедшего, тот хлопец, который его доставил, незаметно исчез. По возвращении из больницы отец ни одного из тех, на кого падало подозрение, не смог опознать. Боялся ошибиться. Может, не столько он боялся, сколько мать: «Не дай бог, Петро, засадить в тюрьму невиновного». Это она повторяла и позже, когда отец, бывало, говорил: «А все ж таки я его, гада, познал». Порубщики так и остались ненаказанными.

В апреле 1928 года отец приступил к работе, а в мае — новая беда. Шел он по лесу на рассвете. Шел по меже, разделяющей его обход и обход лесника Цыкунова, которого час тому назад встретил. И вдруг услышал его голос. Человек явно взывал о помощи. Отец похромал, как только позволяла недавняя рана.

Пять порубщиков, вооруженные топорами, наступали на Цыкунова. Тот прижался спиной к дубу и угрожал порубщикам ружьем. Но в ружье был только один заряд, и лесник знал: выстрели он в кого-нибудь — остальные расправятся с ним. Но и воры боялись: все-таки ружье, а жизнь одна. Угрожали, матерились, но никто не решался броситься на лесного стража.

Увидев отца, испуганный Цыкунов закричал:

— Стреляй их, бандюг, Петро!

Отец был вооружен австрийской трофейной винтовкой — длинной, тяжелой, с тупыми медными пулями, с магазином на пять патронов (винтовку десники называли «винцирли» — вряд ли она так официально называлась по-немецки).

У отца еще болела рана, в нем еще жила большая злость на тех порубщиков, да и вообще он был человек горячий — взрывался редко, но в гневе терял над собою власть. И отец нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел, «винцирли» била что из пушки, и самый агрессивный порубщик, словно подкошенный, рухнул на землю. Убил на смерть. Остальные — кто куда. Даже коней бросили.

Лесники привезли труп в лесничество. Убитый оказался жителем Носовичей, известным вором, который дважды сидел в тюрьме.

Это обстоятельство, а также тот факт, что, возможно, нынешние порубщики прежде ранили его самого, а более всего, как после рассказывал отец, решительное выступление лесничего в защиту своего преданного работника спасли Петра Миновича от тюрьмы. Дали год условно..

Из тех дней мне запомнились переживания не отца, а матери — ее страх, что носовичане, свояки убитого, отомстят за смерть своего человека.

Днем, хоть и с оглядкой, мать что-то делала на огороде, в хате. А вечером вела, несла нас, детей, на ночлег к соседнему леснику или в ближайшие поселки, едва ли не каждую ночь меняя хаты. Помню: ведет нас не по дороге, а глухими стежками, сквозь чащобы, затем — через поле, за огородами мы обычно лежим, ожидая, чтобы стемнело, тогда никто не увидит, к кому мы идем...

После я узнал, что днем отец договаривался, у кого мы будем ночевать.

Мать бросала хозяйство, но не бросила отца, не уехала в Корму. А отец и после этого случая не хотел оставлять службу.

Мы ночевали где-то у кого-то, а он — дома, на чердаке, при винтовке. Сторожил хозяйство; для человека много значили конь, коровы, свиньи, домашний скарб. Но никто не тронул и цыпленка — так потом рассказывала мать. В скором времени, может, спустя неделю, отца перевели в Кравцовку. От Носовичей это всего километров 17. Но мать как-то сразу успокоилась. Неужели считала, что расстояние — даже такое — защищает от мести?

Новое место родителям понравилось. Да и нам, детям, тоже. Хата стояла на полдороге между Студеной Гутой и Диколовкой, на пути из Добрянки в Гомель. Но ближе была Кравцовка — правда, чуть в стороне от наезженного шляха. Одна улица этого довольно большого села, которую называли Однобочкой, хотя стояли хаты в два порядка, подступала почти к самому лесу.

Урочище называлось Клетенкой. Тут, в Клетенке, где мы прожили