Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Матери мое чтение казалось чудом. Помню, она даже сомневалась поначалу, однажды спросила у отца:
— Петро, правда Иван так читает или ето он выдумывает от себя?
Отец раскрыл букварь в конце и тоже, был удивлен, что я так бойко читаю. Похвалил:
— Во, змей, чешет! Быть тебе лесничим!
Стать лесничим — эта мечта и у меня держалась, может, до седьмого класса, пока судьба не привела в техникум строительных материалов.
В первом классе школы, куда я пошел на девятом году жизни, мне нечего было делать рядом с деревенскими хлопчиками и девчатками, большинству которых очень трудно давались чтение и арифметика. Часто я с успехом выполнял задание третьего класса, ученики которого сидели рядом, правее, занимая второй ряд парт. Вела все уроки одна учительница — Валентина Андреевна Рябцева. Она учила меня до пятого класса. Я любил свою учительницу. Мне казалось, что живет она совсем другою жизнью, чем все люди вокруг. Жизнь эта манила меня. Сильно хотелось подсмотреть ее. Порядок, чистота в квартире учительницы поражали.
Я попробовал навести такой же порядок дома, но из этого ничего не получилось, а за какое-то старание даже влетело от отца.
У Валентины Андреевны не было мужа, но когда мы учились в первом еще классе, она родила дочь. Об этом было много разговоров. Ее осуждали. А для меня учительница стала еще более таинственной.
Детский мой ум как раз в то время бился над познанием великой тайны природы: почему телится корова (как она телится, я, пастух, видел), откуда берутся дети (в сказки об аистах я уже не верил). Кажется, я уже дошел до разгадки, когда понял, что без мужа женщина не может родить. Не позволено. Обязательно должны быть и мать и отец. Так откуда же дитя у Валентины Андреевны? «Нагуляла»,— объяснил кто-то из взрослых и еще больше запутал тайну, вот-вот готовую раскрыться окончательно.
Возвратившись с ребенком (шли разговоры, что отец учительницы — поп, и это тоже вызывало удивление, потому как сама она часто говорила нам, что бога нет, что его выдумали попы для обмана людей), Валентина Андреевна привезла с собой и женщину-лилипута — лицом она была постарше учительницы, а ростом ниже нас, первоклассников. Эта женщина-лилипут нянчила ребенка. Кравцовцы смотрели на нее как на чудо. А для меня — новая загадка природы.
Кстати, примерно в это же время отец впервые повез меня в Гомель и там повел в цирк, на дневное представление (о любви отца к цирку я расскажу позже). А всего-то представления и было, что показывали высоченного мужчину — аршина в три — и двух лилипутов — еще поменьше той няньки. Какой-то человек рассказывал, почему они такими выросли, но я ничего не понял. И запомнил, пожалуй, одно: страх, который меня охватил,— не остаться бы самому недоростком-гномом. Но и большим, как тот мужчина, не хотелось быть. Показалось страшно оскорбительным, что тебя, как некое чудо, выставляют напоказ.
Что бы ни говорили о ней, свою учительницу я любил. Влюблен был искренне, трепетно, преданно, как это свойственно только детям. Ореол, который я создал вокруг нее, поблек то ли в третьем, то ли даже в четвертом классе. Приехал к нам учитель — крепкий, грубоватый хлопчина, которого мы не любили. Он придирался ко всякой мелочи, даже на переменках, и наказывал сильными, чувствительными щелчками. Дома нас лупили поосновательней, да и друг другу мы набивали ладные синяки.
Воспоминания — прилипчивая штука. Хотел писать об отце, а сбился на свою особу.
И там, в Клетенке, «хромой черт», как прозывали отца за глаза деревенцы, исполнял обязанности с прежней старательностью. Но — как мне позже открылось — вел себя хитрее: столь опасно уже не обострял своих отношений с людьми.
До коллективизации лес там воровали нещадно, особенно зимой. Деревни вокруг бедные, земля родила слабо — песчаная. Какого-то иного заработка близко не сыщешь. В далекие города, в Донбасс из этих деревень как-то не заведено было ездить. Из Кормы ездили больше. Или, например, из Грабовки, до которой всего шесть верст лесом; там — знаменитые каменщики, плотники; грабовцы строили первый мавзолей Ленина.
Со Студеной Гутой забот было меньше — гутовцы промышляли в других обходах. А вот диколовцы (самые лютые порубщики), кравцовцы и даже горностаевцы (соседняя украинская деревня) — отцова «клиентура». Но людей осуждать нельзя. Ведь единственным заработком их на соль, на спички, на аршин-другой «чертокожи» детям на штаны, на тетрадки им, на платок жене был воз украденных в лесу и проданных добрянским евреям дров. У каждого был свой покупатель.
В зимние, незавьюженные светлые ночи отец не ночевал дома. Мать боялась этих его походов.
«Убьют тебя, Петро».
«Пусть убивают».
«Что ето ты, дурень, говоришь. А дети?»
В первые годы, оставаясь одна, мать все-таки за нас тревожилась. Часто среди ночи она выходила на крыльцо и стреляла из ружья. В хате, кроме «винцирли», были еще две одностволки и двустволка. Если отец ходил по лесу со своим ружьем, а не с казенным (за патроны от него требовался отчет), он отвечал выстрелом. Но чаще трубил в рожок. Ответ успокаивал мать.
Под утро часто скрипели сани, матерились порубщики, сбрасывая спиленные березы. Поутру мы видели новые отцовские трофеи — пилы и топоры. Их набиралось в чулане десятки. Топор и особенно пила — вещи для тогдашнего селянина дорогие. Днем порубщик являлся к леснику» упрашивал вернуть кормилицу-пилу.
«Будешь еще красть?»
«Клянусь, Минович...»
«Вот же брешешь, гад».
«Не крестись, Корней,— подключалась мать.— А хату чем обогреешь? Дети померзнут».
«Так неужто сухостоинку не дашь, Минович?»
«Топор — на. А за пилой приедешь в понедельник. А то я знаю тебя: под воскресенье погонишь дрова в Добрянку».
Хитрость отца заключалась в том, что протоколы он составлял только на самых