Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
— Ты чего? — заметил в ней перемену Василий.
— Так… Что ты дальше думаешь делать?
— Как что? Работать.
— Я понимаю, а где?
Василий молчал. Ему давно хотелось рассказать всю правду о себе этой понравившейся ему девушке. Но тут же подумал: «А может быть, не следует, ведь ничего не изменится». И как-то неожиданно вырвалось:
— Прописали меня всего на десять дней. — Сказал и сразу же спохватился.
Но Любаша удивленно вскинула на него глаза и ждала, что он скажет дальше. И тогда, как бы боясь передумать, Василий решил рассказать ей свое.
— Из заключения я… из колонии.
Это неожиданное признание поразило ее. Она не могла собраться с мыслями, и поэтому не произнесла ни одного слова. Только слегка вздрагивали ее пухлые губы. Василию волнение Любаши показалось обидным, и он решил, что лучше ему сейчас уйти.
— Куда же ты? — заметив, что он хочет встать, проговорила Любаша: — Расскажи мне теперь все, слышишь, все!
И Василий ничего не скрыл. Закончил ФЗУ, получил направление на работу. Совхоз находился в пятидесяти километрах от маленького городишка, где он остановился в гостинице в ожидании попутных машин. В комнате с ним оказалось еще два парня. Первый раз он тогда пил водку. Потом все как в тумане. Знает, стоял на «стреме», когда те «взяли» промтоварный киоск. Проснулся: в комнате шел обыск, у двери два чемодана с разным барахлом. Тех двух и след простыл. Получил, как говорится, по заслугам. За хорошую работу сбросили полсрока, и вот сейчас он на свободе. Там, на материке, мать и сестренка, отец погиб на войне.
— Не знаю, как посмотрю им в глаза: ждали домой кормильца, а приедет арестант, — закончил свой рассказ Василий.
Минуту они молчали, каждый думая о своем.
Солнце опустилось к вершинам гор, серые тени ложились на землю, река потемнела, только журчание ее было таким же звонким, как днем, как всегда.
Василий и Любаша поднялись разом и обоим стало как-то легче. Любаше потому, что ожидала она услышать от Василия признание о страшном преступлении, узнала же другое, и, кроме жалости к нему, она ничего не испытывала. А ему потому, что за эти годы она была первым человеком, который поверил его рассказу.
Неожиданно у Любы созрело решение:
— Знаешь что, оставайся у нас.
— У вас?
— Ну, да. Если не хочешь у нас, так рядом, в совхозе, ты же слесарь.
Василий задумался, а она спешила его убедить:
— Заработаешь, а потом мать с сестренкой вызовешь.
— А прописка?
— Хочешь, я сегодня же поговорю с Ильей Михайловичем, он поможет устроиться.
Растроганный ее участием, Василий взял Любашу и порывисто притянул к себе.
— Какая ты…
Любаша вырвалась и побежала.
— До завтра, только пораньше! — крикнула она.
Начало темнеть, когда он установил вентерь и, не разжигая костра, улегся у ямы.
Засыпал лес и его обитатели. Не готовилась ко сну только река, и журчание ее в тишине было по-особому звонким. Где-то обвалился и с громким всплеском упал в реку камень. Василий вздрогнул, и невольно мысли его вернулись к Брякуте.
Ему стало стыдно за себя: ведь только что он рассказал Любаше о своем преступлении и вот снова каждую минуту рисковал своей свободой. Ну, Брякута, понятно, от жадности. Ради денег он ходит в опорках, ест одну рыбу с квасом. Деньги во имя денег — вот его принцип. А зачем ему. Василию, деньги, из-за которых приходится жить в вечном страхе? И тут же успокаивал себя: это в последний раз, не может же он вернуться домой без копейки. Ну, а кончатся деньги, опять воровать? Вон Генка Севостьянов, — его одноклассник, мать пишет бригадиром на заводе работает; а разве он не сумел бы?
Стараясь заглушить противоречивые, беспокойные мысли, Василий с ожесточением работал. И когда в яме было до пятисот рыбин, вытащил вентерь, спрятал его и, с досадой на себя, пошел к дороге встречать Брякуту.
Отойдя метров сто от речки, он услышал едва уловимое урчание машины. Грузовик шел с потушенными фарами, впереди машины шагал Брякута. На нем была белая рубашка. В темноте светлое пятно было хорошим маяком, и шофер уверенно двигался к реке.
Рыбу носили в мешках. Только под утро закончили погрузку. Сверху навалили свежего сена.
— Карюха поест, — проговорил Брякута, укладывая в кузов чужую копну.
До дома доехали без тревоги. Василий завалился спать, а старик собрался везти горбушу барыге. Уходя, он бросил парню:
— На двор не высовывайся, пес-то спущен.
Уставший Василий спал до обеда, а когда проснулся, увидел Брякуту: он сидел за столом и считал деньги.
— Проснулся? Это хорошо. Вот я тебе твой заработок готовлю. Вечером барыга отчитается за ночной улов, а это пока, как говорят, аванс. — Он рассыпался мелким смешком и, сдвинув на край стола пачку денег, проговорил: — Вот твоя тысячонка…
Василий вспомнил, что обещал Любаше прийти пораньше, начал торопливо одеваться.
Через полчаса он шел в столовую, перебирая в кармане шелестящие сотни, но странно, радости от них не чувствовал.
После обеда зашел в магазин и долго высматривал разные безделушки, пока не выбрал брошку с темно-синим камнем. «Как глаза у Любаши», — подумал он.
К знакомому обрыву подошел неслышными шагами, тихонько раздвинул кусты. Любаша, как и в первую их встречу, купалась на своем любимом месте. Она заметила его и закричала:
— Я сейчас, только отвернись, слышишь!
Василий повернулся лицом к лесу. Он слышал, когда Любаша прошлепала босыми ногами по траве, встряхнула платье; спросил:
— Можно?
— Давно уже можно!
Он подошел, застенчиво посмотрел на нее, а потом достал коробочку с подаркам и приколол брошку к платью.
Сначала щеки ее вспыхнули, в глазах появился знакомый ему злой огонек, но, увидев смущенный, в то же время просящий взгляд Василия, Любаша засмеялась, взяла его под руку и они пошли к заводу.
Илья Михайлович отдыхал под березой со своей неразлучной трубкой в зубах и, казалось, любовался кольцами дыма, уплывающими вверх, к зеленой кроне дерева.
Он протянул Василию руку и спросил:
— Ну, как надумал?
Василий смущенно развел руками.
— Как говорят, и рад бы в рай, да грехи не пускают.
— Не грех, что было когда-то да быльем поросло. Плохо, если повторится, вот тогда это будет грех.
Краска залила лицо Василия, он хотел заверить директора, что больше этого не случится, но тот, угадывая его мысли, перебил:
— Знаю, знаю, а потому и предлагаю. Нам как раз механизатор нужен. По рукам, что ли?
Василий крепко, по-мужски, пожал протянутую руку.