Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
Он — пес промысловый,
Поджарый,
С худыми боками.
Он в тундре сейчас,
Я о нем позабыть не могу.
Может быть,
В схватке с волками
Завтра погибнет собака
И, верная долгу.
Остынет
Без стона
В багровом снегу…
ЯПОНСКИЕ ОСТРОВА
Все тише голос.
Все грустней слова.
Все глуше солнце
В утреннем тумане.
Кочуют на рассвете
Острова,
Затерянные
В Тихом океане.
Плывут они,
И нам с Большой земли
Все кажется,
Что это корабли.
Уж флагман их
Вопросами оброс…
Но все молчат
Провисшие канаты.
И только кто-то
Посылает «СОС»
И не дает
Свои координаты.
Тире и точки —
Их понять пора.
Безумец этот,
Вышедший из пекла.
Радирует:
Земля
От слез сыра…
Радирует:
Земля
Сера от пепла…
И год от года
Не растет трава…
Как это страшно,
Посудите сами.
Кочуют на рассвете
Острова,
С намокшими от штормов
Парусами.
Плывут они.
Теченьями носимы.
Оглохшие от горя Хиросимы.
П. Шелуха
МИРНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Из сахалинских зарисовок
— Я человек мирный, — говорил о себе дядя Коля, — в жизни еще не нашивал ружья. Ну и конечно ни одной дичины не убивал, если не считать домашней птицы. Так и то, знаете, потрошишь, а у самого руки дрожат. Мирный я человек.
— Да как же вы, дядя Коля, по тайге бродите без ружья? — спросил молодой охотник, подкладывая в огонь сухих веток кедрового стланика. — А вдруг медведь?
— Вон ты куда скакнул, дружище! — весело сказал дядя Коля. — А если ты хочешь знать, так медведь-то он тоже вроде меня. Если его не тронешь, так он тебя за три версты обойдет, да еще и приятелям своим четвероногим скажет: «Вы, мол, дедка этого уважайте, он хороший человек».
Во как, братец ты мой! А это потому, что я рыбак до мозга костей, а косолапый тоже рыбку любит. Слыхали все, небось, как он забавно кету или горбушу в речках ловит, когда она нереститься идет?
— Слыхать-то слыхали, — заметил один из охотников.
— А мне вот самому приходилось с Михал Иванычем рыбачить. Сперва, не совру, струсил я порядком, когда увидел лохматого соседа невдалеке, за поворотом реки. А потом ничего, освоился, уж больно рыба шла хорошо, да и ребята наши — топографы, по свеженькой ухе соскучились. Наловил я на ношу, и айда. Поднялся на взгорок, слышу медведь как заревет во всю свою моченьку. Уж не за мной ли, думаю, бежать хочет. Оглянулся и вижу: Михайло рыбку-то на берег выбрасывал, а она назад упрыгала. От обиды, значит, ревел Мишка…
Рассказанный дядей Колей случай развязал языки охотникам, они один за другим стали говорить о былях и небылицах. Весело трещал костерок, озаряя искрами темную завесу ночи. Послышался тоненький голосок запевающего чайника, закипало ведерко с ухой.
Дяде Коле нравились эти милые сердцу звуки. Но ему порой становилось не по себе, когда кто-нибудь из охотников бахвалился, что одним выстрелом выбивал из табуна сразу по десять уток.
— Да сколько еще подранков уходило, — смаковал рассказчик.
— Это все не то, — снова заговорил дядя Коля, теребя шершавой рукой давно не бритую седую бороду. — Все у вас как-то грозно получается. А загляни сейчас к любому из вас в патронташ, небось половину зарядов разбухали, а дичи почти ни у кого нет.
Замечание старика попало в самую цель. Кое-кто из охотников стал отодвигаться от костра, чтобы не показывать пустых патронташей. Дядя Коля заметил это, слегка откашлялся и, как бы извиняясь, сказал:
— Вы меня простите старика, заговариваться стал. Как ни говорите, а годочки берут свое.
При этих словах охотники заулыбались и потихоньку стали подвигаться ближе к огоньку.
— А у меня вот какой случай был, — уже как ни в чем не бывало продолжал дядя Коля. — Хотите послушать, ребята?
— Говори, батя, — послышались голоса.
— Так вот, иду я как-то со Щучьего озера. Корюшку я ловил там на ключике. Ну и насобирал ее порядочно, ведерка два. День такой жаркий выдался. А с ношей, сами знаете, в мои годы нет-нет да и отдохнуть приляжешь на полянке.
Прилег я раз на одной лужайке, а мешок с рыбой сунул под густой куст стланика, чтобы зря солнцем не палило. Лежу это, а сам себе думаю: хотя бы дождик что ли примочил, все бы легче идти. Ну полежал, отдохнул.
Пора, думаю, в путь трогаться. И только повернулся, чтобы мешок подтащить да на плечи взять, а возле моей ноши — собачка не собачка, лиса не лиса. Черненькая такая, ушки остренькие, а мех по бокам такими безобразными лохмами висит.
— Бобик, Бобик! — зову я ласково зверушку. А она скок назад и сидит, ушками водит, да хвостиком помахивает. Тут уж я разглядел. Чернобурочка это в гости пожаловала.
— Что, — говорю, — рыбки захотела?
А она мне в ответ ушками пошевелила и еще бойчее хвостиком замахала.
Тут я понял, что надо угостить зверушку. Достал из мешка пригоршню корюшки. А рыбка так приятно свежими огурчиками запахла, что у самого слюньки потекли. Бросил я рыбку лисичке, она опять скок назад и сидит, глаз не сводит с меня.
— Не стесняйся, кушай, — говорю я ей. — А она ни с места.
Понял я, что отойти мне надо в сторонку. Взвалил мешок на плечи и поплелся потихоньку. Прошел этак шагов с десяток, оглянулся, а лисонька-то моя уплетает корюшку за обе щеки, только косточки похрустывают.
— Наедайся, думаю сам себе, — продолжал свой рассказ дядя Коля, помешивая ложкой уху. — А сам пошел своей дорогой. Прошел еще шагов сто, может, и больше, а лакомка-то моя забежала наперед сторонкой и сидит с краю дорожки, меня дожидается. Опять пришлось доставать ей гостинца.
И так повторялось раз пять. Потом надоела мне эта игра, да и жадность лисья опротивела. Для кого же, думаю, рыбку-то ловил? Скормлю зверю, а с чем к старушке приду?
— Хватит, — говорю, — милая, пора и совесть знать. Ступай себе мышей да прочую там тварь лесную лови. А я тебе не бесплатная столовая.
— Так нет же, окаянная, — проговорил рассказчик, с сердцем хлопнув ладонью по голенищу сапога, — опять идет за