Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
Непременно надо умыться кислым молоком с лимоном. Ни того, ни другого в номере не оказалось, и вот мы с Варварой Николавной купили лимон, две порции простокваши, лихо вернулись домой, выдавили лимон, разделили месиво по-братски, намазали им мурло и разошлись спать.
Девятого числа Варвара Николавна уехала в Ялту. Мне надо было в Железноводск к Кате Игнатьевой переговорить об отъезде, так что я провожал Варвару Николаевну до станции Бештау.
Прихожу на ессентукский вокзал за несколько минут до отхода поезда. Варвара Николаевна уже там, окружённая толпой провожающих. В свободную минуту передаю ей:
– Мама очень извиняется, у неё массажёрка; велела кланяться вам, целовать вас…
– Что ж вы не исполняете поручения? – улыбнулась Варвара Николавна.
– Нельзя же всё сразу! – ответил я.
Подошёл поезд. Началась невероятная суматоха. Второй класс оказался битком набитым. Носильщик с вещами устремился в вагон первого класса, который скоро нагрузили вещами доверху, т. е. буквально до потолка. Шум, толкотня, брань с кондукторами, третий звонок и, в довершение, отчаянный ветер.
Наконец поехали. В вагонах как селёдки. Варвару Николаевну я потерял и стоял в толпе то здесь, то там.
Только в Пятигорске я нашёл её в вагоне третьего класса, совсем раскисшую: её совсем затолкали, на шляпе сломали перо, вещи по всему поезду, неизвестно где, словом, ужасно. Впрочем, её весёлость скоро вернулась к ней.
Приехали на станцию Бештау. Я стал прощаться.
Наконец дали третий звонок, и её поезд поехал. Я пошёл к своему поезду, который стоял напротив.
Было ещё одно женское лицо, мелькнувшее передо мной, от которого у меня осталась милая память.
Было это на второй день приезда.
Кадеты, жившие на Водах, устроили вечер в пользу чего-то: спектакль, концертное отделение и бал. Варвара Николаевна продавала билеты. Концертное отделение оказалось бледным, и кроме того, некому было аккомпанировать. Варвара Николаевна указала на меня. Кадеты сначала очень смущались, но потом подошли ко мне толпой и попросили выручить их. Солировать я отказался, а аккомпанировать с удовольствием согласился.
Когда во втором отделении я очутился за кулисами, я почувствовал себя как дома. Мы живо поладили с моим солистом Горским, всего два года кончившим нашу Консерваторию, и недурно спели три романса. Затем кто-то что-то продекламировал, и в заключение проплясали лезгинку – таково концертное отделение.
Лезгинку танцевала маленькая барышня, совсем молоденькая, лет шестнадцати, изящная и очень миленькая. Вид запуганный и волнующийся. Голубенькая рубашечка и чёрная юбка.
Мы разговорились. Я утешал и подбадривал её, как бывало в Консерватории, подсмеивался, шутил, а когда она выступила, уселся напротив.
Танец мне не понравился, но очень забавляла музыка, состоявшая из повторения четырёх тактов на какой-то первобытной гармонии. Перед концом я встал и ушёл к Горскому в артистическую. Оттуда я слышал, что лезгинку заиграли опять, а затем мы с ним пошли в зал, болтая о Консерватории.
В зале начался бал. Я танцевать терпеть не могу, танцую плохо и даже боюсь – танцевать я, конечно, не стал. Я скоро отыскал маму, которая скучала, и мы отправились домой. Когда мама пошла одевать своё пальто в дамскую, я уселся в кресло. Мимо меня прошла моя голубенькая барышня с подругой. Увидев меня, спрашивает:
– Что ж вы не танцуете?
– Не умею, – ответил я.
Пришла мама, и мы отправились к выходу. По дороге она опять мелькнула и оглянулась на меня. Я ушёл, не сомневаясь, что скоро встречу её где-нибудь в парке.
Однако в парке я её встретил лишь на пятый день. У меня есть два отвратительных свойства: во-первых, не запоминать лиц тех людей, с которыми я встречаюсь: во-вторых, не кланяться тем лицам, в знакомстве с которыми я не уверен. Оба мои качества проявились на этот раз во всей своей красе.
Моя голубенькая барышня (впрочем, на этот раз – коричневая) шла под руку со своей подругой. Я не был тогда уверен, она это или не она, внимательно посмотрел на неё и прошёл мимо. На перекрёстке, недалеко от выхода, я опять встретил её. Она стояла с подругой посреди дороги, прямо на моём пути. Не знаю, как это случилось, но я долго посмотрел на неё ясным, почти пытливым взглядом, прошёл мимо и… не поклонился.
«Каково?» – показалось мне, сказала она подруге, или, может быть, это восклицание выразило её лицо.
Я был зол на себя невероятно.
Через три дня мы уехали в Кисловодск, и я больше её не встречал.
Так скрылось хорошенькое облачко с моего горизонта.
10 сентября
Интересный человек Макс Шмидтгоф.
Познакомились мы с ним в апреле этого года. Я уже писал об этом. Помню, как мы с Верочкой Алперс сидели на балконе Малого зала на каком-то экзамене. С нами была и Камышанская, с которой я недавно познакомился.
Экзамен должен был начаться. У нас не было программы.
– Подождите, – сказал я, – я сейчас достану у вашего товарища.
Макс сидел через проход с маленькой партитуркой в руках. Конечно, это очень красиво – сидеть с партитуркой, но зачем же с «Трио» Бетховена, да ещё для скрипки, альта и виолончели?
Я подошёл и попросил программу.
После антракта Макс очутился сзади нас. Не сзади меня, но сзади Камышанской.
Максу, очевидно, хотелось познакомиться со мной. Я ему часто попадался на глаза, кроме того он, вероятно, не раз слыхал про меня от Верочки, наконец, я был в обществе учениц его класса, а потому вполне естественно, что он подсел к ним, только с другой от меня стороны.
Не помню о чём и как мы с ним разговорились. Помню только, что отнёсся я к нему вполне равнодушно – такой же, как и все. Среди разговора я, помню, молча взял у него из рук партитуру Бетховена, повертел её в руках и, улыбнувшись, отдал обратно.
Мы продолжали встречаться на экзаменах и после них шли, втроём с Верочкой, домой. Первое время Макс и тут был серым. Я обыкновенно вёл разговор, много и весело болтал, Макс говорил