Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
О ужас, в этом году поступило новых четыреста человек. Впрочем, это интересно. Новые лица будут.
У подъезда встретил Орлова, а у лестницы Захарова. Тот встретил меня отчаяннейшей руганью. До неприличия. Дело касалось нашей летней переписки и моих диких писем.
Словом, ещё немножко и мы бы поссорились. Я постарался дать более мирное направление разговору и узнал, что Есипова сию минуту придёт в Консерваторию и начнёт свой первый урок. Вовремя же я попал в Консерваторию! В журнал я ещё не записан – надо, чтобы я поймал её и представился ей. Через несколько минут вынырнул Мясковский. Я ужасно люблю этого милого Колечку. Летом мы с ним дельно и аккуратно переписывались. Бедняга всё лето просидел в пыльном городе. Кончает «Молчание», симфоническую картину. Вечером решили собраться у него.
Нас прервала Есипова, которая показалась внизу лестницы. Я отправился прямо навстречу и раскланялся. Она очень приветливо протянула лапку. Я приложился.
– Анна Николаевна, позволите прийти в ваш класс?
– Пожалуйста.
Я был чрезвычайно доволен. С такой взбалмошной царицей – и всё идёт так гладко.
– Прокофьев, я вас запишу на пятницу, – сказала Есипова, когда все пришли в класс и она села за журнал.
Начала играть какая-то ученица, желавшая поступить к ней. Играла не слишком блестяще, но всё же хорошо. Есипова слушала, тут же сидел Глазунов. Когда та кончила, Есипова сказала:
– Чтож, хорошо. Только у меня нет места в классе. Я не могу вас принять…
Той ничего не оставалось, как встать и уйти.
Затем играл Шуберт «Апассионату» Бетховена. Ничего, но в общем неважно. Затем ещё пара учениц… Я сидел и думал, что я могу сыграть и хорошо, и скверно. Могу блеснуть, но могу сыграть и неуверенно, хромая в мелочах. Я приготовил е-moll'ную «Прелюдию и фугу» Мендельсона. В пятницу её играть… Надо эти два дня подзубрить назубок, проиграть Захарову и затем смело выступить перед Есиповой.
Прослушав двух учениц, я ушёл из класса. Было около трёх часов. Консерватория как-то затихла и опустела. Странно было видеть эту тишину, когда час тому назад всё кипело, как в котле, и в коридорах нельзя было протолкнуться.
Я ещё не намерен был уходить и, сидя на окне, болтал с каким-то теоретиком. Вдруг показалась Есипова, которая кончила заниматься. Так как я ушёл от неё, не дождавшись конца, то мне неловко было ей показываться сидящим против её же класса. Я стремительно поднялся и отправился в противоположную сторону, к лестнице, и натолкнулся… на Верочку Алперс.
Она обрадовалась мне. Я тоже очень ей обрадовался. Что ни что, а Верочка самый милый человек в Консерватории. Будь она вдобавок красивой, я, видно, был бы в неё влюблён без ума. Впрочем, она возмужала и умеренно похорошела. Спасаясь от Есиповой, я быстро увлёк её вниз, и там мы проболтали около часу. К инциденту с Максом она отнеслась с интересом и удивлением. Я рассказывал, смеясь, и говорил, что мне интересно посмотреть, как Макс поведёт себя, когда придёт в Консерваторию.
– Как вам не стыдно: что вы ему ответили! – сказала она, вспоминая гриб.
Говорит, что умерла Нодельман от тифа, в Евпатории. Мне жаль её. Мы хоть с ней не всегда ладили, она меня, кажется, не особенно любила и даже одно время наговаривала на меня Верочке, говоря, что «ему особенно нельзя верить», – но всё же она была очень умная, практически умная, энергичная и живая. Как раз летом я несколько раз вспоминал о ней.
В половину четвёртого мы с Верочкой вместе вышли из Консерватории и вместе дошли до 1-й роты. Там расстались. Я заехал на квартиру и отправился на свою Сергиевскую. Теперь вечер. Я устал и к Мясковскому не пошёл. Пишу дневник и играю Есиповой.
26 сентября
На другой день после приезда, в среду, я попал в Консерваторию только в пятом часу, нашёл полнейшую пустоту, не в духах вернулся домой. Дома я занимался, готовился к есиповскому дебюту и часто вспоминал Верочку Алперс, о которой скучал и которая мне очень понравилась. У меня побывал Мясковский, да я побывал у М. П. Корсак, которая увезла меня к себе на своей лошади. Больше ничего.
В четверг, часов в двенадцать, я пришёл в Консерваторию, чтобы сыграть Захарову мою мендельсоновскую Фугу. На этот раз Консерватория была битком набита. Тут и Мясковский, тут мелькнули и лица Кузовковой, Березовской… Мы сыскали свободный класс, и я стал играть Захарову Фугу. От Захарова мне ужасно влетело: я считал, что выучил вещь вполне прилично, – он сказал, что очень нехудожественно и что Есипова будет ругаться. До сих пор я всё-таки чувствовал почву под ногами, отправляясь в есиповский класс, ибо надеялся на свою Фугу. Но теперь, слыша угрозы Захарова, видя прекрасный, как на подбор, класс Есиповой, наконец, этот почтительный разговор в полголоса при ней и её манера держаться царицей – всё это начинало меня пугать. Впрочем, вернувшись домой и повозившись над Фугой, я убедился, что Фугу я всё-таки знаю, и на другой день довольно спокойно отправился на урок.
Но вернусь к тому дню. Есиповский класс бывает четыре раза в неделю, каждый раз от часу, и мы с Захаровым, отыгравши Фугу, отправились в него. Урок уже начался. Когда мы вошли, только что кончила играть Малинская, моя весенняя знакомая. Её появление в есиповском классе меня очень интересовало, ибо я считал её за очень способную пианистку, да кроме того, она находилась в таком же положении, как и я.
Как раз единственный свободный стул оказался рядом с ней. Я сел.
– Ну что?
– Кажется, ничего.
– Она, говорят, орёт?
– Нет, напротив, очень мягко.
– Ну, отлично.
В классе сидеть одно удовольствие. Ученики играют хорошо, Есипова показывает восхитительно и удивительно интересно. Да все и всё как-то выше, интеллигентней, чем в других, «обыкновенных» классах; чувствуется, что здесь собралось всё лучшее из Консерватории, даже само помещение и рояли лучше. Точно из глухой провинции попадаешь в избранное петербургское общество.
Позанимавшись полтора часа, Есипова пошла отдохнуть и покурить. Все учащиеся повалили за ней из