Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
К декабрю я окончательно решил покинуть Винклера, правда, после долгих и временами неприятных колебаний. Однако сделать это решил весной и, когда весна наступила, поручил Захарову начать с Есиповой переговоры.
Меня много пугали, что она меня не возьмёт, попасть к ней трудно, она очень капризна и т. д. Хорошо, если согласится послушать, а если и выслушает и ей понравится, то не сразу скажет, что берёт, а скажет, что «подумаю», отложит до осени, и если будет осенью место, то только тогда возьмёт. Я очень боялся остаться между двух стульев: уйти от Винклера и не попасть к Есиповой. Для демонстрации приготовил я «Токкату» Шумана, которую с успехом сыграл без неё на ученическом вечере.
Захаров долго не решался с ней поговорить, но наконец в один прекрасный апрельский день заговорил, что, мол, вот, мой товарищ Прокофьев, ученик Винклера, уж давно мечтает попасть к вам в класс и очень просит его послушать. Есипова ответила:
– Я его знаю, я его слыхала на вечере и на экзамене, и возьму его. Но так как я знаю, что Винклер им гордится, то я только тогда возьму его, когда Винклер сам меня попросит.
Ответ был на редкость благоприятен, но только последний пункт – явно неприемлем.
Захаров был командирован второй раз.
– Едва ли, – сказал он ей, – чтобы Винклер согласился просить вас о Прокофьеве…
– Ну так как же быть? Я с Винклером ссориться не хочу. Знаете, посоветуйте ему обратиться к Глазунову, Глазунов умеет это устраивать.
Я немедленно достал Глазунова.
На мои первые слова мягкая булка выпятила свои две изюмины и недовольно промурчала в смысле, что, мол, Есипова никого себе в класс больше не берёт и т. д. Когда я успокоил его, сказав, что взять-то меня она уж обещала, Глазунов сразу стал другим, сделался очень любезным, сказал, что, конечно, Винклер прекрасный музыкант, но Есипова пианист, а Винклер не пианист; и мне, как собирающемуся быть настоящим пианистом, конечно, следует учиться у пианиста и т. д. Дальше он сказал, что надо надеяться на благоразумие Винклера, Винклер – джентльмен, и надо думать, что отпустит меня без скандала. Обещал поговорить с Есиповой и с Винклером – и мы распростились. На другой день Глазунов сказал мне, что с Есиповой он уже поговорил и что она меня берёт; теперь остаётся самое неприятное: поговорить с Винклером.
– Вот идёт Винклер, – увидал я, – может быть, вы…
Но Глазунов замахал и руками, и животом:
– Нет, нет, так с нахрапу нельзя. Надо сначала подумать, приготовиться… потом уж…
Затем несколько дней я не видал Глазунова. Наконец я не вытерпел, сыскал его и допросил:
– Нет, я с ним не говорил, – ответил Глазунов. – Знаете, мне, как директору, неловко… как будто приказание… вы лучше сами уж как-нибудь… попробуйте…
Делать нечего. Я решил, что вопрос Винклеру надо будет поставить как можно проще, как будто это – самое обыкновенное дело, будто иначе и быть не может. Со спокойствием, почти весёлым видом, я подошёл к Винклеру.
– Александр Адольфович, я у вас прошёл низший курс, перешёл на высший, дозвольте теперь покинуть вас… поблагодарить… и перейти в класс профессора Есиповой.
– А она вас возьмёт?
– Кажется, да.
– Так что-ж, я вас удерживать ведь не могу.
– И значит, дадите вашу карточку?
– Требуется – так дам, – рассердился Винклер.
Затем очень внимательно стал проходить со мной Концерт Корсакова. Он прекрасно сумел сдержать себя, и только изредка его голос слегка срывался. Второго мая был экзамен. Концерт я исполнил довольно прилично, Винклер сам аккомпанировал, поставил 5, Глазунов и Винклер очень хвалили, публики было мало, много своих: целых восемь родственников, очень хорошо одетых, а из чужих – Е. И. Лященко, Мясковский, Захаров, Алперс, Макс и шахматист Кудрин. После экзамена Глазунов долго беседовал с Винклером. Затем класс окружил Винклера, прося программу; я стоял сзади всех, как бы виноватый. Винклер назначил одному то, другой то и затем обернулся ко мне:
– А вам, господин Прокофьев, вот ваш паспорт.
Он передал мне отпуск на переход из класса в класс Есиповой. Я благодарил его, сказал много хорошего, что он дал мне технику, он на ноги меня поставил, он был всегда так внимателен ко мне; мы расстались друзьями. Мама тоже подошла и поблагодарила за доброе отношение ко мне.
20 июня
С Винклером вопрос покончился. Но я ещё не был знаком с Есиповой и не знал, что мне играть летом. На экзамене Калантаровой Захаров представил меня ей. Во время этого экзамена Есипова, утомившись слушать, вышла из зала покурить и остановилась у самой двери зала, беседуя с Налбандяном. Захаров подвёл меня.

– Вот, Анна Николаевна, ученик Прокофьев, он хотел бы знать, что ему играть летом…
Есипова смерила меня и протянула руку. Я приложился к ней и повторил просьбу Захарова.
– А, во-первых, вас Винклер отпускает? – спросила Есипова.
– Винклер отпускает; мы с ним расстались очень мирно. Он мне дал записку.
– Вы мне всё-таки покажите её, – сказала Есипова.
– К сожалению, у меня её нет с собой. Но я могу буквально повторить её:
«Ничего не имею против, чтобы ученик мой, Сергей Прокофьев, перешёл в класс профессора Есиповой. А. Винклер».
Есипова помолчала.
– Играйте летом, я вам даю играть летом классиков: Баха, Генделя, Моцарта, Бетховена. Играйте классиков.
– Благодарю вас.
Мы раскланялись.
Очень интересно то, что весь разговор, уважения ради, вёлся словами пианиссимо, так что мы друг друга едва слышали.
Итак – да здравствую я! – я перешёл в класс Есиповой, и, надо отдать справедливость, довольно блестяще. Многие очень талантливые пианисты, которые вместе со мной стремились к ней, должны были играть перед ней, добивались аудиенции на квартире, волновались, дрожали. Ничто это меня не коснулось, и самое-то страшное был мой разговор с Винклером, оказавшийся более чем мирным.
Из попавших вместе со мной к Есиповой замечу госпожу Малинскую, совсем молодую особу. Ученица Венгеровой, она весной перешла на высший курс и получила на техническом экзамене пять с крестом. Так как на высший курс обыкновенно переходит всякая дрянь, то эта пятёрка с крестом сильно меня заинтриговала, и я пошёл