Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 - Бертольд Брехт

ой. о святая простота! этого лукача магическим образом привлекает проблема идеологического разложения, это его личное дело, марксовы категории кантианец доводит до абсурда, не опровергая их, а применяя, есть классовая борьба, выхолощенное, проституированное, разворованное понятие, выжженное до неузнаваемости, но оно есть и оно используется, «было также замечено…», «встречается среди прочего…», больше никаких фактов, никакой конкретики, в упомянутом эссе есть короткая цитата Маркса, марке хвалит у < эжена> сю персонажа из трущоб. он наделяет флер де мари прекрасными свойствами, тем самым «бросая вызов предрассудкам буржуазии», наконец-то что-то конкретное, вызов бросают, реакция на какую-то реальность, а именно на дегуманизированное состояние всех таких флер де мари, у лукачей классовая борьба – не более, чем демон, пустой принцип, сбивающий людей с толку, а не то, что происходит на самом деле, но это же часть действительности, и все, что нужно сделать писателю, – это изобразить действительность, в которой она есть! и как похож этот ход на маневры национал-социалистов, когда эти людишки начинают формалистическую критику с борьбы против формализма!

трудности в цезаре, его нужно еще больше проработать как индивидуальность, он должен подняться между классами, протолкнуться между борющимися классами, пробиться наверх. сама пролетарская революция (в стране, где после победы было два борющихся класса, рабочие и крестьяне) сделала возможной правление одного человека, эквиты (всадники) оказались в подчинении у цезаря, когда подчинили себе патрициев и плебеев.

в конечном итоге картина следующая: плебс, постоянно пополняющийся из числа рабов и доведенный до уровня рабства, представляет собой резервуар для армии, подавляющей и удерживающей в узде другие народы, пока они продолжают бороться как народы, в противном случае армии помогают правящим классам других народов подавлять собственный пролетариат, плебс при императорах больше не образует настоящего класса, эквиты и патриции смешаны на почве рыцарских гешефтов, политики-сенаторы переходят в администрацию. пролетариат, т. е. рабы, интернационален и больше не развивается как производительная сила, рабовладельческое хозяйство проявило все, что в нем есть, достигло предела, оно готово, в обоих смыслах слова, угнетение носит всеобщий характер и охватывает все слои общества.

маленький, особый, недолговечный период при цезаре: крестьянский плебс получает возможность, как только будет завершен переход к рабовладельческому хозяйству в производстве зерновых, участвовать в установлении рабства в секторах виноделия и изготовления оливкового масла, вот где lexjulia[7].

25.7.38

вся концепция ц[езаря] бесчеловечна, впрочем, бесчеловечность нельзя изобразить без идеи человечности, невозможно представить одну социальную систему, не видя других, и я не могу описывать вещи только с точки зрения сегодняшнего дня, я должен видеть возможную альтернативу даже в том времени, холодный мир, холодная работа, и все же я вижу, отрываясь от письма или пока пишу, как низко мы опустились в человеческом смысле.

беньямин[8] здесь, он пишет эссе о бодлере. там есть хорошее, он показывает, как представление о грядущей эпохе без истории исказило литературу после 48 года[9], версальская победа буржуазии над коммуной была просчитана заранее, люди примирились со злом, оно приобрело форму цветка, это полезно прочесть, как ни странно, именно сплин помог беньямину это написать, он предполагает, что существует нечто, называемое им аурой и связанное со сновидениями (снами наяву), он говорит: если ты чувствуешь направленный на тебя взгляд, даже в спину, ты откликаешься на него (!). ожидание ответного взгляда от того, на что вы смотрите, создает ауру, в последнее время она пришла в упадок, как и все культовое. б[еньямин] обнаружил это, анализируя кино, где аура распадается из-за воспроизводимости произведения искусства, все это мистика, при том, что он настроен против мистики, в такой форме адаптируется материалистический взгляд на историю! жутковато.

вместе с гретой¹ перевожу воспоминания андерсена-нексе[10]^[11]. они мне нравятся, несмотря на расчленение душ и морализаторство, потому что в них еще есть сырье, респектабельный пролетаризм. но есть красивые пассажи, описывающие солидарность обездоленных.

27.7.38

московская клика сейчас превозносит до красных небес пьесу хая[12] иметь, это настоящий социалистический реализм, новый, потому что старый, здесь творил гений, не затронутый модой и смутой своего времени, что такое форма? содержание, эта пьеса – унылое барахло, по сравнению с которым зудерман[13] – шаг вперед, «но это же люди из плоти и крови», как известно (?), плоть и кровь на сцене делается из картона и красных чернил, которые выглядят как плоть и кровь, «но это же люди со своими противоречиями», диалектика выражения «сам черт ногу сломит», капитализм в этой пьесе плох, потому что он делает людей жадными до денег, демон появляется в образе старой ведьмы, которая соблазняет всю деревню, то есть всех баб, на убийства, и один раз, в кульминационный момент, исполняет демонический танец, по Фейхтвангеру ведьма – это капитализм, он же тоже соблазняет людей на всякую дьявольщину, читают это все «затаив дыхание», «хай новатор, лучше сказать: обстоятельства, при которых он творил, сделали его своего рода новатором, несмотря на то или именно потому, что он шел старыми путями» (куре л л а[14]). Фейхтвангер подтверждает, что для хая марксизм «не просто идея, а, скорее, он заполняет все его существо, его чувства, просачиваясь глубоко в основы бессознательного», причем главное, конечно, то, что он не остался, вернее, не стал мыслью, произведение «пропитано марксизмом насквозь», то есть окрашено, но, к сожалению, не слишком ярко.

3.8.38

поскольку я новатор в своей области, некоторые продолжают вопить, что я формалист, они не находят в моих работах старых форм, хуже того, они находят новые и думают, что меня интересуют именно формы, но я осознал, что не очень ценю формальные аспекты, в разное время я изучал старые формы лирики, эпоса, драмы и театра и отказался от них только тогда, когда они стали препятствием для того, что я хотел сказать, почти во всех областях я начинал конвенционально, в лирике я начал с песен под гитару и сочинял слова одновременно с музыкой, баллада была древней формой, и в мое время никто уже всерьез не писал баллад, позже я перешел в лирике к другим формам, менее древним, но иногда возвращался и даже копировал старых мастеров, делал переложения вийона и киплинга. зонг, пришедший на наш континент после войны как народная песня больших городов, когда я начинал им пользоваться, тоже имел уже вполне традиционную форму, потом я сломал ее. но элементы этой гнилой, сентиментальной и тщеславной формы можно найти в моих хорах, затем я писал нерифмованные стихи с нерегулярным ритмом, кажется,