Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

Незадолго до отъезда Оффенштадт напоследок, одна, еще разок заходит к Лиону Фейхтвангеру — отдать ему последние из книг, которые нужны были Цвейгу для работы над своим трудом. Матерый ловелас Фейхтвангер подобный шанс, разумеется, не упустит. Он пишет: «Выхожу немного ее проводить. Она возвращается в Германию с весьма тяжелым сердцем. Я ее целую. Очень даже мило». После чего она в грустях отправляется назад, навстречу опасностям, в родное отечество, ибо там ее ждет будущий, нелюбимый супруг.

*

В этом сентябре бразды правления всем семейством взяла на себя Эрика, — без всякой иронии сообщает Томас Манн в письме Иде Херц.

Время пребывания в Санари для семьи Манн мало-помалу подходит к концу. Кате Манн, ко всеобщему изумлению, удалось в немецком консульстве в Марселе продлить срок действия немецких паспортов Голо, Мони, Меди и Биби. Так что они теперь без проблем могут выехать из Франции.

И Томас Манн 9 сентября получает официальное извещение из швейцарского консульства в Марселе, которое, невзирая на просроченный паспорт, оформит ему въездную визу. Значит, всем можно трогаться с места. Вперед — на новое временное место жительства.

План переезда тщательнейшим образом разработала Эрика: 23 сентября все прибывают в Цюрих и сразу же отправляются на виллу, лишь недавно подысканную и снятую ей в пригородном Кюснахте. Родители приедут в Цюрих ночным поездом из Тулона, а Голо перегонит из Санари в Швейцарию семейный «пежо», на котором вместе с ним поедут Мони, Меди, Биби и горничная Мария.

Когда внезапно выясняется, что в выбранную виллу заселиться никак нельзя, ибо она выставлена на продажу, Эрика буквально на следующий день находит в том же Кюснахте другой дом, на Шидхальденштрассе, 33, ничуть не хуже, — да что там, гораздо лучше! — и снимает его. «Достойное пристанище», — как выразится бабушка Хедвиг.

Эри, конечно, пытается замять тот факт, что столь жизненно важное решение, как выбор дома для всей семьи, переиначивается в течение каких-то суток. Раздор из-за журнала, конфискация мюнхенского дома, выселение дедушки с бабушкой из их дворца, — нервы ее далеко не молодых родителей и так изрядно потрепаны. Не этот дом под Цюрихом, так другой, беспечно напишут и они из Санари, к выбору нового жилища в этом безумном сентябре Томас и Катя Манн относятся с такой же легкостью, как прежде отнеслись бы к приобретению новых холщевых штанов.

*

11 сентября, под насупленным небом, при шквалистых, хотя и удушливых порывах восточного ветра, две главных опоры самосознания Томаса Манна — его авторитет отца семейства и писателя — подвергнуты серьезному испытанию на прочность. Он пишет: «Вчера вечером сильно разволновался и расстроился, потому что К. дала понять, что и Голо, вслед за братом и сестрой, тоже ждет от меня ясного высказывания против гитлеровской Германии. Сегодня утром обсудил это с К. Она согласна со мной в том, что надо знать, чего хочешь, и что сейчас, когда в следующем месяце в Германии должен выйти роман, мне никак нельзя вставлять издательству палки в колеса».

Когда он и вправду не знает, как быть перед лицом кажущейся неизбежности, — пусть это всего лишь воля его издателя, — Томас Манн, конечно же, идет искать утешения. Но более всего обращает на себя внимание формулировка «надо знать, чего хочешь». Видимо, изрядно ослабленная болезнью Катя не смогла сдержать раздражения: никогда прежде она не позволяла себе столь остро подмечать нерешительность супруга.

На следующий день приходит следующая телеграмма, в которой Зенгер, порученец Бермана Фишера, сообщает, что «по весомым причинам» необходимо еще определеннее дистанцироваться от журнала Die Sammlung. Это уж даже для Томаса Манна чересчур: «Чудовищный шантаж, — пишет он, — всю возмутительность которого в Берлине, где боязнь запрета книги и закрытия издательства всем застит глаза, даже не чувствуют».

Томас Манн едет посоветоваться к Рене Шикеле: «Мучительные колебания между отказом и уступкой».

Вернувшись домой в La Tranquille, он посылает Катю на почту отправить вторую телеграмму издателю: «Дополните мое заявление: следовательно, и мое имя из списка авторов будет изъято».

Проще говоря: он отзывает собственное заявление о будущем сотрудничестве с эмигрантским журналом, который издает его сын. Готфрид Берман Фишер, разумеется, поспешит немедленно предать эти слова гласности: их очень крупным шрифтом пропечатают в Börsenblatt für den Deutschen Buchhandel («Биржевом листке немецкой книготорговли»), лишь бы скомпрометировать и сам журнал, и его издателя.

Недаром Клаус в удивительно прозорливом предисловии к первому номеру, будто предчувствуя поступок отца, написал о немецкой дилемме: «Кто отвергает эту глупость, кто отвергает это невежество, тот остается немцем… пусть даже одурманенная часть собственной нации пока что ему в этом звании отказывает».

Во второй половине того же злополучного дня Томас Манн, обсуждая положение с женой, прямо признается в полной своей растерянности: «Удручающий разговор о невозможности поступить правильно, о неизбежной капитуляции перед зверством. О потребности в духовной свободе и душевном покое, о том, что надо отстраниться от литературы неприятия и отчаяния. Когда сам ты не создан исходить ненавистью и себя ею изводить».

Словом, Томас Манн хочет лишь одного — покоя.

И едва только он, в крайнем волнении, напишет эти строки, как раздается звонок в дверь. На пороге стоит человек, который, надо же, совсем недавно написал книгу «Ненависть» — а именно, его брат Генрих. И не один, а — по такому случаю Томас Манн даже отбрасывает обычную свою сдержанность — «со своей вульгарной подругой… при моей измотанности и взнервленности оба совсем некстати». Но ничего не поделаешь, семья есть семья, «они остались на ужин».

*

Примерно в середине сентября Лиону и Марте удается прожить целых четыре дня, не проронив ни единого слова о Германии. О Лоле они, разумеется, продолжают препираться, но о Германии, впервые — полное молчание. Попытка жить только в здесь и сейчас, на море, в великолепии этого грандиозного лета. За это они даже чокнутся бокалами здешнего, такого легкого, сухого розé, что растет на холмах прямо над их домиком, впитывая в себя южное тепло, свет, мистраль и солоноватый морской воздух. Солнце давно уже зашло, дни всё короче, но вдали, на горизонте, словно отдаленным эхом заката, еще различимо желтоватое мерцание, и пенисто-бурливый, всхлипывающий рокот прибоя ломится в распахнутое окно. Море равномерным гулом сопровождает их сон и бодрствование. Эту открыточную идиллию Лион не в силах выдержать. Порывисто вздохнув, он стремительно встает, смотрит на Марту, коротко бросает: «Извини, пожалуйста». И, сев за стол, стремительным, нетерпеливым пером спешит положить конец четырехдневному молчанию: «В благостном покое яркого, латинского приморья было трудно осознать, что всего лишь в двадцати часах езды отсюда лежит страна-кошмар, жуткая Германия, в чьи цивилизованные города внезапно ворвались ужасы первобытных джунглей». Отложив вечное перо, он очень долго смотрит в окно, где шумит невозмутимо неумолчное море, чью необъятную ширь давно уже полностью поглотила ночная тьма. Рано или поздно сзади к нему подходит Марта, кладет теплую, загорелую руку ему на плечо и говорит:

— Ну, пошли уже.

Неужто и здесь время приближенных секретарш мало-помалу подходит к концу?

*

Во дворце четы Прингсхайм — гнетущая атмосфера конца времен. Знаменитая коллекция майолик запакована в ящики, расписной фриз работы Ханса Тома давно снят, в нижнем этаже царит гулкая, зияющая пустота, старики едят теперь только наверху. Но добряк Офай, видя, до чего разбита и «сварливо настроена» его Оффи, не мудрствуя лукаво, покупает два билета в оперу, на «Аиду», и вот уже оба, он в смокинге, она в вечернем платье, сидят в своей ложе, словно всё как всегда. Правда, замечают, что с ними почти никто не здоровается.

На следующее утро Хедвиг Прингсхайм вместе с Альфредом едет