Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

Такова логика сыновних рассуждений. Которые он завершает очень тонким, проницательным и, разумеется, вполне манипулятивным пассажем: «Стране, которую покинул с отвращением, нельзя вверять самое сокровенное свое достояние».

Вот почему он ратует за издательство Querido: Эммануэль Керидо столь же безупречный деловой партнер, каким был когда-то Самюэль Фишер, и в Амстердаме, в издательстве, которое выпускает и его Sammlung, книга будет в самых надежных руках, а по выходе прозвучит как ясный, торжественный голос, обращенный извне во тьму тысячелетнего рейха. «Выход же книги в Германии, — ясно, твердо и очень спокойно заключает Клаус, — я считаю серьезной ошибкой».

Сыновнее это послание написано с большой любовью, с сочувствием и пониманием. С искренним желанием войти в положение Томаса Манна. Вероятно, Клаус еще никогда в жизни не говорил с отцом столь ясно. Именно поэтому, отослав письмо, он очень боится, что был недостаточно дипломатичен и слишком прям.

Как непрестанно потешались и издевались над ним газеты в Веймарской республике, он же «по профессии сын». Впрочем, одну очень важную деталь они упускали: он по профессии прежде всего блудный сын. Каждый день живущий надеждой всё же когда-нибудь вернуться домой, в отцовские объятия.

И 25 августа в Зандворте Клаус держит в руках письмо, которое приближает потаенную мечту почти к осуществлению. «Дорогой Айси, ты совершенно прав», — так начинает отец, а он никогда еще так не начинал.

Да, сын его убедил, он только что написал Готфриду Берману Фишеру в Берлин, что идея издавать «Иосифа» в Берлине в нынешней ситуации — «чистое безумие». Пора ему, Фишеру, наконец, «осознать положение» и передать издание книги Керидо.

«Только вот, — спрашивает Томас, вторя сомнениям сына, — образумится ли он?» Конфискация дома на Пошингерштрассе ясно показывает, что с родиной во всех отношениях придется распроститься.

И далее добавляет: «Против того, чтобы фигурировать в вашей программе (проспект выглядел весьма заманчиво), я ровным счетом ничего не имею. Сколько можно прикидываться лояльным?» Нетрудно представить себе радостные, не верящие своему счастью глаза Клауса, когда он читает эти строки. Значит, отец действительно, без всяких оговорок, разрешил указать свое имя в числе будущих авторов журнала Die Sammlung!

Может, теперь и вправду всё будет хорошо, — или?

*

Если разум и демократия гибнут на глазах, а варварство и ненависть торжествуют — значит, на календаре лето 1933 года и мы в Германии.

Только что вступивший в силу «Закон об отзыве предоставленного гражданства и лишении немецкого гражданства» обеспечивал национал-социалистскому режиму право незамедлительно лишать гражданства любое «нежелательное» лицо, которое, таким образом, оказывалось лицом без подданства.

Первый список лиц, лишенных гражданства, был опубликован в Der Deutsche Reichsanzeiger 25 августа (за ним последуют еще 358 подобных жутких перечней, дополняющих этот реестр). Имущество и состояние каждого из фигурантов списка подлежало немедленной конфискации с мотивировкой «за нарушение долга верности народу и рейху». Всякое новое свинство, любой новый властный произвол непременно получает у нацистов лицемерное юридическое обоснование, такова уж дьявольская изнанка немецкой обстоятельности.

В списке — имена коммунистов, пацифистов и политиков социал-демократов, таких, как Отто Вельс, который еще весной 1933-го имел мужество спорить с Гитлером в рейхстаге, а также Филипп Шайдеман[89], который в 1918 году провозгласил Германию республикой. Цвет нации, ее почетный легион — вот кому нацисты первым делом отказывают в праве именоваться немецкими гражданами. А в лице Альфреда Керра и Курта Тухольски та же участь постигает двух самых ярких критиков-евреев, чей острый стиль и искрометный юмор на протяжении десятилетий задавали тон немецкой публицистике. Ну а еще мы находим в этом списке двух лиц, которые как раз сейчас, в изгнании на юге Франции, пытаются худо-бедно удержаться на плаву: это Генрих Манн и Лион Фейхтвангер.

26 августа Фейхтвангер записывает в дневнике: зашел Генрих Манн и сообщил, что «меня лишили германского гражданства». Эта фраза подчеркнута в его дневнике черными чернилами, чего он никогда, ни до, ни после, не делал. По одному этому можно судить, насколько он потрясен.

Томас Манн 27 августа заметит у себя в дневнике: «И кто все эти люди, решающие, кому быть, а кому не быть немцем!» По одному этому восклицательному знаку можно судить о его возмущении.

На следующий же день, ближе к вечеру, он внизу, в гавани, встречается в Café La Marine со своим верным другом Вильгельмом Херцогом, они выпивают по рюмочке вермута, к ним присоединяется Лиза Маркезани, они идут прогуляться по набережной, курят, беседуют. После чего Лиза надумывает еще разок заглянуть в кафе, заказать последний на сегодня джин, а двое друзей решают сделать еще один кружок по набережной и закуривают по новой сигаре. Холмы вокруг гавани обласканы теплым вечернем светом, колокол на башне Сен-Назер отбивает семь ударов.

Томас Манн спрашивает Вильгельма Херцога, слыхал ли он последние ошеломляющие новости? Его брат Генрих лишен немецкого гражданства. Разумеется, Херцог еще вчера прочел об этом в газетах. И тут Томас Манн спрашивает:

— А если я пошлю Гинденбургу телеграмму и потребую лишить гражданства и меня тоже, что вы об этом скажете?

— Это будет больше, чем грандиозный жест, — не задумываясь, отвечает Херцог. — Это будет поступок. Так и сделайте!

Томас Манн особенно долго мусолит во рту сигару, а потом, несколько секунд спустя, изрекает:

— Надо это обдумать.

В ту же секунду Вильгельму Херцогу становится ясно: ничего он такого не сделает.

2 сентября, заспанным, уставшим от долгого лета субботним полуднем старичок-почтальон с бородкой-эспаньолкой приносит на виллу La Tranquille особенно толстый конверт. Томас Манн сразу видит голландские марки, знакомый почерк Клауса — не иначе, это первый номер журнала Die Sammlung.

Может, и вправду ему впервые в жизни впору гордиться сыном?

Но сразу приступить к чтению отец не может, после сиесты они приглашены к супругам Хаксли. Они отправляются туда на маленьком «пежо», за рулем Голо, — невольные лихачества жены в узких улочках Санари нервируют Томаса всё больше.

Кроме них в гостях сегодня будет еще и Поль Валери, он прибыл из Парижа и хочет познакомиться с автором «Дивного нового мира». Так что в саду у Хаксли, под раскидистым кустом олеандра, в благоуханном аромате гибискуса, происходит знакомство всемирно известных литераторов, — радостные взаимные приветствия, обмен комплиментами и поклонами.

После все угощаются жареными цветками цукини, первыми, еще с горчинкой, ягодами инжира и шампанским, — жара по-прежнему не спадает. Катя Манн и Поль Валери уже вскоре переходят в разговоре на французский. Супруг Кати не понимает почти ни слова.

Катя говорит Валери:

— Гитлер против разума. Больше всего он хотел бы разум просто упразднить.

На это Валери:

— Вообще-то совсем неплохая идея.

— Ну да, — возражает Катя, — однако неплохую идею можно породить, только имея разум.

Валери ее ответ весьма восхитил.

Немного погодя Томас Манн просит жену и Голо отвезти его домой, а на следующий день записывает: «Большое утомление от длительного общения по-французски и неудовлетворительности оного».

*

Мони этим летом в Санари очень пристально наблюдала не только за муравьями, но и за родным отцом. «Он бережет себя, как выходной костюм. Перепады настроений грозят подорвать его внутреннюю устойчивость».

Это касается и французского, языка, которым он не владеет, но который окружает его теперь повсюду, как и вообще вся культура чужой страны: «Мой отец мог связать пару слов по-французски, позволял возить себя в „пежо“, вкушал круассаны, но тем временем в нем зрело и углублялось „постижение Гёте“, немецкое песенное искусство и многое другое. Нетленное. Истинные, исконные ценности, дарованные происхождением, над которыми явь текущего дня не властна».

*

На следующее утро, когда Томас Манн с любопытством раскрывает первый номер журнала Die Sammlung, явь текущего дня оглоушивает его, как обухом по голове. Он глазам своим не верит.

Вместо гордости — только ужас. Хоть