Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

победить только другой испанец (Сан-Мартин, Боливар или Артигас, в конце концов, были испанцами), что Сталин научился управлять у Гитлера, что Гардель, которого он презрительно называл «Маскарита», пел фальшиво, или что американские народы имели германские корни и поэтому Испано-Америка предназначена цивилизовать Запад. Но в то же время его художественная чувствительность позволяла ему уловить то, что часто было недоступно для жёстких рамок университетов и ортодоксальных академий в различных областях человеческого знания. Так он мог утверждать, что в пампасной милонге присутствуют «бетховенские леса», что гитара Тарреги или Сора, в которой обитал гений Испании, достойна сидеть рядом с великим Бахом или что танго призвано к алтарю классической музыки. Должны были пройти десятилетия — с Астором Пьяццолой и Нарсисо Йепесом между делом, — прежде чем академии признали эти «выпады».

Это действительно была странная дружба, потому что Хуанчо отличался от моего отца тем, что, повзрослев, перестал на практике воплощать основные принципы своего мировоззрения. Он не жил своим бунтом. Он говорил о мире, ненавидя пошлость народа, но никогда не осмелился выйти за пределы круга между своим домом в Вилья Флорида, бумажной фабрикой и прогулками по близкой Паране. Он вышел на пенсию, превысив возраст и стаж. Моего отца, напротив, звали «Цыганом», потому что он никогда не задерживался надолго на одном месте, и к тому же превратности политической деятельности заставили его путешествовать по стране и миру, преодолевая немало предрассудков, свойственных узкому провинциальному духу.

Хуанчо действительно проработал более тридцати лет на одном и том же предприятии. Он был штатным рабочим, который прошёл всю карьерную лестницу — от подмастерья до машиниста. Удивительно, что, будучи — как мы видели — более чем грамотным, точнее культурным человеком с выдающимися ручными навыками, он так и не развил на фабрике ремесло. Он мог бы стать отличным краснодеревщиком (как, например, мой отец). Его мастерство было настолько велико, что, помимо мебели для своего дома, Хуанчо собственноручно построил свои каноэ и свой парусник Эль Турбьон — единственный в Сарате того времени. Он был самоучкой, чьё знание не имело утилитарной цели. Он не избежал искушения искать квадратуру круга и даже занялся теоремой Гёделя, ныне одним из ориентиров нынешнего эпистемологического разлома. Когда я учился в шестом классе, у меня были трудности с математикой, и я помню, как он учил меня извлекать квадратные и кубические корни, а затем, уже в средней школе, — первым элементам алгебры и логарифмам.

«Вольнодумцы», как тогда говорили, аристократы внутри своего класса — и с утончённым мужским шовинизмом, который, однако, признавал предполагаемую роль матриархата в германских племенах, — яростные антиимпериалисты, особенно антианглосаксы, атеисты-натуралисты, с национализмом ни клерикальным, ни популистским, фанатичные просветители, верящие в роль образования, романтики в конечном счёте — эти два друга представляли собой наиболее культурное выражение той части населения Аргентины межвоенного периода, в которой зарождалась более или менее мирная, хотя и нетерпимая социальная революция (явление, проигнорированное или презрительно отвергнутое аналитическими течениями политики и социологии).

У Хуанчо была собственная этика: антиперонист, из-за — как ему казалось — демагогических и клоунских аспектов режима, он, однако, спонтанно встал на сторону перонистского сопротивления после бомбардировок площади Майо 16 июня 1955 года. Логично: флот ассоциировался с Англией. Обратное произошло десятилетиями раньше, когда два подростка, ревностные республиканцы, выходили срывать франкистские представления во время гражданской войны в Испании. Удивительно, как они умели различать между ультракатолическим франкизмом и нацистским язычеством, которые, как правило, простодушные представители социальных наук сваливали в одну категорию — «фашизм».

После того как мне исполнилось двадцать, я не видел друга моего отца больше десяти лет. Впрочем, теперь и они виделись лишь изредка, так как мой старик стал марксистом — к счастью, не догматиком, — но с телом, погружённым в волну семидесятых годов.

Хуанчо же, со своей стороны, не покидая своей хижины, всегда был более или менее в курсе происходящего повсюду, и я могу предположить, что он не одобрял поведение своего старого товарища.

Однажды, когда мои родители уже находились в полуподпольном положении, они сделали скромную вылазку в Сарате, движимые, возможно, ностальгией. Они гуляли по набережной — свидетелю стольких юношеских приключений, — когда столкнулись с Хуанчо, шедшим с вёслами на плече после прогулки по Паране. Радостная встреча вскоре омрачилась, когда гитарист, комментируя положение в стране, начал ругаться на эту субверсивную молодёжь, которая, по его словам, воображала, что может перевернуть мир. Мой отец почувствовал удар от малоделикатного намёка, характерного для стиля его друга, который, возможно, отражал в глубине не столько убеждённость, сколько бессилие быть. Правда в том, что он был сильно разочарован. Моя мать, всегда конкретная, сказала ему: «Не обращай внимания на то, что говорит этот сумасшедший галисиец». И думаю, это был последний раз, когда они виделись.

Спустя некоторое время, в период, когда я был ответственным за региональное отделение ЕРП, я пришёл на собрание ячейки, состоявшей из рабочих компании Celulosa Argentina S. A., и в разгар неформальной беседы один из участников сказал мне очень серьёзно: «Сегодня я наелся марксизма от одного машиниста». — «Наверное, кто-то из членов компартии», — сказал я, как само собой разумеющееся. — «Нет, — ответил он, — старый анархист, который выплёвывает слова, как стружку из автоматического токарного станка». Этот выразительный и меткий образ, понятный, пожалуй, только металлистам, мгновенно перенёс меня мысленно в ту хижину в Вилья Флорида, с примусом на полу и кучей мате на столе. Я увидел фигуру друга моего отца, его жилистое атлетическое тело, чуть сутулые плечи — возможно, от того, что он всё время наклонялся, проходя через двери или здороваясь с людьми обычного роста, — вспомнил клавиатуру его слоновой кости зубов, контрастирующих с его смуглым, словно высеченным топором лицом, противопоставленным арльтовскому блеску его взгляда и той пряди волос без седины, как у Армандо Бо, что вызывало вздохи у самых сдержанных дам. И я смог представить себе, как он вплетал фразы Варгаса Вилы и Белисарио Рольдана в материалистическую диалектику и Че Гевару под шум машины, во время производства газетной бумаги, перед полудюжиной рабочих — между неверием и полуиронией, но в глубине души очарованных, — слушавших его так, словно он играл на своей гитаре.

Дон Энрике Гиш был немцем. Более немецким быть невозможно.

Он работал на предприятии Celulosa Argentina S. A. в Сарате в качестве токаря, с мастерством, ставшим легендарным — вероятно, самым способным токарем во всём регионе. Однако он не был особенно любим своими коллегами, потому что отличался