Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

с ней и рассказываю ей истории о времени, проведённом во Владивостоке. Внезапно я слышу свист с берега моря. Прерываюсь и бегу туда. Когда я был уже возле моря, я услышал второй свисток и сквозь светлую ночь увидел три фигуры на песчаной косе. Я подбежал к ним и передо мной предстала странная картина. Мой сосед-охранник Ицхак, из кавказских евреев, стоит с револьвером напротив двух арабов, стоящих перед ним с поднятыми руками в страхе смерти. Он попросил меня обыскать их, и у одного из них я нашёл револьвер. Я забрал оружие и думал, что на этом инцидент будет исчерпан. Но этого не произошло. Он говорит мне, что их следует убрать и закопать здесь, в песках. Я энергично протестую и, чтобы ещё больше усилить свой протест, говорю ему, что если он это сделает, то я донесу на него как свидетель. Пока мы так сражались, мы вдруг заметили, что из палаток на песке недалеко от моря выбежало множество евреев. Они услышали свист и из кроватей побежали прямо на пляж. А арабы так и стояли с поднятыми руками. Вскоре прибыла еврейская полиция, арестовала их и отвезла в Яффу. А мы, двое охранников разошлись по своим местам.

На следующую ночь, около трёх часов, он пришёл ко мне и стал спорить со мной: почему мы не убрали двух арабов, которые имели наглость гулять посреди ночи по еврейским пескам Тель-Авива? Он убеждал, что у них были плохие намерения, ведь «почему один из них носил в кармане револьвер?!»

Я, со своей стороны, объяснял ему, что убийство кого-либо — это величайшее преступление, тем более, что он не поймал их с поличным, а мы, евреи, не должны быть теми, кто убивает арабов. В-третьих, если мы примем на вооружение тактику убийств, мы проиграем, потому что нас ничтожное меньшинство в стране. При такой тактике нас могут перерезать, как телят на бойне.

Но он ни в чём не согласился со мной. По его мнению, нам необходимо убить всех арабов, препятствующих покорению страны. Само собой разумеется, что нам не удалось убедить друг друга в правильности наших мнений.

А однажды у меня самого был подобный случай. Я уже жил в Яффе, а работал в Тель-Авиве. Евреи и арабы по-прежнему не пришли к согласию. Вечером был у Ревуцкого[215], с которым провёл несколько часов. В одиннадцать часов мне пришлось идти домой. Ревуцкий не отпускал меня в такой поздний час в Яффу — слишком опасно. Я посчитал, что мне пора идти. Я не мог бросить Ребекку с ребёнком в Яффе. Кроме того, Ребекка стала бы очень переживать, если бы я не пришёл. Ревуцкий меня немного проводил, показал менее опасный путь. Мы попрощались, и я отправился в Яффу. Я знал, что мне нужно быть очень осторожным возле арабской столовой в начале Яффы. Не дойдя даже до столовой, я встретил двух высоких арабов, которые заговорили со мной, видимо прося папироску. Я инстинктивно вытащил из кармана револьвер и начал кричать на них по-английски. Это произвело на них сильное впечатление, и они отошли. Около столовой я был осторожен и всё время смотрел назад. Они трусы: всегда нападают сзади и неожиданно.

Дома я Ребекке ничего об этом не рассказал, сразу разделся и лёг спать. Но я долго не мог заснуть, очень нервничал…

И действительно, через несколько дней я был в Яффе, мне нужно было что-то объяснять полиции. Побывал там, позаботился о том, что мне было нужно, и отправился в Тель-Авив. Внезапно я увидел большую беготню. Потом я заметил, что все бегущие — арабы. Я также увидел, что арабские магазины закрываются. Люди мчатся верхом на лошадях, на ослах, в каретах, в бричках. Я хотел узнать, что случилось, просто подойди спросить, но все бегут. Я подошёл к полицейскому и спросил его, что случилось, он мне ответил, что араб первым убил в Яффе еврея-сапожника. Все боятся погрома: и арабы, и евреи. И странно: я побежал и продолжил путь в Тель-Авив. Уже у ворот Тель-Авива я увидел массу евреев, стоящих со стороны Тель-Авива, и массу арабов со стороны Яффы. Само собой разумеется, что я встал на стороне евреев. Так мы стояли лицом друг к другу в крайне напряжённой ситуации более часа. Арабская сторона начала оставлять свои позиции и, когда арабы ушли, евреи также начали покидать ворота и возвращаться в Тель-Авив.

За год до этого в 1920 году, когда я был в Маньчжурии, в Вене состоялась конференция Всемирного рабочего союза[216], и на этой конференции наше движение раскололось на две части: большинство ушло с левыми поалей-сионистами, а меньшинство покинуло Всемирную конференцию и основало правую партию Поалей Цион. Мы, в Харбине, долгое время об этом не знали. Тем не менее инстинктивно, учитывая, что всё в мире так радикально изменилось под влиянием Первой мировой войны и Русской революции, и видя впереди марш социалистического сосуществования во всём мире, мы находившиеся в Харбине и на Дальнем Востоке, были если не чистокровные коммунисты, то левые социалисты, и сотрудничали с коммунистами, борясь в то же время за наши поалей-сионистские идеалы, и в качестве такового я приехал в Израиль.

Как только я приехал, я начал искать местное отделение нашей партии, своих израильских коллег и никого не нашёл. Про одного я знал, что он в Эрец-Исраэле. Это был Ревуцкий, но он тогда сидел в иерусалимской тюрьме за свою брошюру «От Бальфура до Сэмюэла». Я быстро узнал, что из моей партии почти никого не осталось. Незадолго до моего приезда состоялось собрание всех организаций Земли Израиля. А завершился сход шокирующим фиаско: почти все активные товарищи ушли к коммунистам. С нами остались лишь немногие, которые были настолько подавлены собранием, что у них не поднимались руки делать что-либо. Я долго думал над ситуацией и пришёл к выводу, что невозможно, чтобы наша партия не существовала в Земле Израиля, что наша партия должна быть основана заново.

Тем временем я часто заходил в партии Ахдут ха-Авода[217] и Ха-Поэль ха-Цаир[218]. Первая была социалистической и сильно национальной, вторая — архи-националистической, израильско-прогрессивной, народной. Конечно, они обе мне не нравились. Я помню свой первый визит в Ахдут ха-Авода. Секретарша из Тель-Авива, судя по всему киевлянка, видимо сбитая с толку моим первым обращением к ней на идише, спросила