Четырежды в бегах - Сантери Палерма

В других домах приобрел и масло и овсяную муку. Купил также несколько кило ячневой муки. Когда я завязывал мешок с мукой, хозяин, свежеиспеченный шюцкоровец, спросил меня:

— Вы идете из села? Не слыхали ли вы, там где-то произошел взрыв?

— Слышал. Наверное, взрывают где-нибудь камни.

Хозяин покачал головой.

— В нашей местности нет таких камней, — ответил он.

В Токенсуу я с большим любопытством осматривал место, где находился когда-то дедовский хутор. Там сохранились лишь развалины избушки, на которых играли дети. Вблизи помещалась летняя дача для буржуазных детей из Гельсингфорса.

Ночевал в доме Лахдентаа. Там было безопаснее, чем в бедных хибарках, за которыми была устроена более строгая слежка. Проходя по двору этого имения, я обратил внимание на псарню, которая находилась у главного здания. В больших тазах у каждой конуры стояла овсяная каша с молоком и топленым маслом. Я удивленно спросил у садовника, который срезал ветки с деревьев:

— Что это за собаки, коли их так кормят? Недалеко отсюда люди тысячами крут с голода…

Садовник прервал работу, посмотрел на меня исподлобья и ответил:

— Это собаки породистые…

Утром на пароходе вернулся в город. Я нес свою ношу по пустынным улицам и радовался. Теперь продуктов у меня было вдоволь.

Так проходили дни. Я стал полнеть. Изо дня в день я прибавлялся в весе, дошедшем, наконец, до семидесяти килограммов. Скоро и время призыва прошло. Мои одногодки были отправлены кто в Улеаборг, кто куда. Меня никто не беспокоил, я был свободен.

Но однажды, когда я опять возвращался из деревни с мешком муки за плечами, меня у пристани встретила мать. Вид у нее был весьма озабоченный.

— За тобой приходили, — сообщила она. — Приказали немедленно явиться в полицейское управление.

Сердце у меня забилось от волнения. «Наконец-таки в армию», — подумал я. Взяли извозчика и поехали домой.

Долго обсуждали мы, как быть: убежать ли сразу или проверить, что будет дальше. Было очень обидно, что нельзя посоветоваться ни с кем из товарищей: надежнейшие из них либо погибли, либо томились еще в заключении.

Наконец, решил: любопытство взяло верх. Захотел узнать, по какому делу меня вызывали.

Я переодел костюм и попросил мать зашить в брюки несколько денежных знаков. Сам зашил в подкладку пиджака паспорт. Потом поел и, сказав матери в утешение: «Тут какое-нибудь недоразумение, ничего страшного», вышел на улицу.

Быстрыми шагами дошел до полицейского управления. Тут напала на меня нерешительность — какое отделение меня вызывало? Я на миг остановился. Потом, подумав, открыл дверь уголовного розыска.

В отделений находился лишь один полицейский, и я вздрогнул, узнав в нем старшего констэбля Хеландера. Он был одет в штатское и о чем-то озабоченно раздумывал. На приветствие он ответил чуть заметным кивком и спросил тихо:

— Что скажете?

Я рассказал, в чем дело, и назвал свое имя. Тут его глаза сразу ожили, и лицо приняло строгий вид.

— Так, так! Значит, вы Оллила? Я имею распоряжение задержать вас. Если у вас имеются какие-либо вещи, то положите их на стол.

Я вынул из карманов гребенку, носовой платок, коробки с папиросами и спичками и несколько марок. Потом спокойно спросил:

— Но скажите же сперва, почему вы меня арестовываете?

Констэбль, ничего не ответив, стал проверять, все ли я выложил. Ощупав всего меня, он спросил спокойным тоном:

— Вы, очевидно, еще в лагерях не бывали, если так толсты. Что вы на это скажете?..

В тот же миг он ударил меня кулаком по лицу. В глазах у меня потемнело, и кровь потекла по подбородку. Потом посыпались удары один за другим. Констэбль неистовствовал:

— Убийца проклятый! Помнишь ли Али-Сави? Если еще не был в концентрационных, так теперь там и сдохнешь…

Чьи-то сильные руки схватили меня за воротник и потащили по каменной лестнице в темную будку. Дверь захлопнулась за мной с треском. В ту же минуту зазвонили в церкви. В нашем городе колокольным звоном извещали о чьей-либо смерти…

В груди жгло. Меня предали! Я попался в клетку по причинам, относительно которых не имел ни малейшего представления.

Моя свобода кончилась так скоро!.. Я наслаждался ею лишь около трех недель…

Да, я был предан — в этом не было ни малейшего сомнения. Но кто предатель? Кто из моих фронтовых товарищей мог мне изменить?

Эта мысль мучила меня до поздней ночи, когда уличный шум смолк и на церковной колокольне уже отбивали часы, возвещавшие приближение утра. Ответа на мучительный вопрос я никак не мог найти.

Вспомнил я и про Али-Сави, который ушел от нас как неприятельский шпион. Он «ошибся», но на войне нельзя ошибаться! Шпиона следует повесить на первом дереве, — гласит военный закон. Мы его не повесили, но я был один из расстрелявших его. Он заслужил это. Если бы ему удалось тогда донести врагу о наших военных планах, то кости пятнадцати человек, мои в том числе, давно бы белели в лесах Падасиоки. Констэбль не случайно испачкал свои кулаки в моей крови.

В памяти у меня воскресла мать, и я представлял, как она меня ждет и не знает, что со мной сделали. Но скоро ей суждено узнать об этом: увидит сперва, как сына ведут в концентрационный лагерь, потом — на казнь. Она останется в одиночестве… Сердце сжималось при мысли о судьбе матери, о том, что ее страдания будут страшнее моих… На глазах появились слезы.

В полночь констэбль подошел к решетке моей двери, протянул кусок хлеба, несколько папирос и спичек. Я выкурил папиросу и уснул на каменном полу.

Проснулся от скрипа дверей. Передо мной была пожилая женщина, которая в глиняных чашках принесла похлебку и молоко. За нею стояли двое полицейских. Женщина с любопытством разглядывала меня в комнатной полутьме и обратилась к полицейским:

— Да ведь он избит!..

Ответа не последовало, и женщина вышла. Дверь закрылась. С минуту доносились еще покашливания полицейских, и снова наступила тишина.

Около полудня дверь открылась, и послышался приказ:

— Вставайте! Не лежите, а то скучно будет… Пойдем наверх.

Я очутился перед старшим констэблем Хеландером. К моему удивлению, я там увидел одного из своих фронтовых товарищей… А у дверей сидел какой-то незнакомый молодой господин. Незнакомец смотрел на меня жадными глазами. Хеландер спросил ехидно:

— Ну как, вспомнили уже про Али-Сави или нет? Признаетесь ли в том, что убили хозяина Али-Сави? Признаетесь ли, что группа из пятнадцати человек, которой вы командовали, с белыми лентами на рукавах, с биноклем и картами, пробралась через