Четырежды в бегах - Сантери Палерма

Я был удивлен.

— Что? — переспросил я. — Вы занимались выяснением этого дела? Правда ли это?

— Именно я, с начала до конца. Я — работник уголовного розыска.

С любопытством смотрел я на этого человека, в чертах лица которого было заметно лукавство. «Этот ли человек является агентом уголовного розыска? — думал я. — Но не все ли это теперь равно?..»

На вокзале мы с Лайхо прижимались друг к другу, чтобы скрыть оковы. Выбрались на платформу и вошли в вагон третьего класса. Никто из пассажиров не заметил, что в их среде двое закованных в кандалы.

Раздался свисток, другой, и поезд тронулся. Я посмотрел на озеро, на скрывающийся вдали родной город, над которым кружилась стая голубей. — «Прощай, родина! Быть может, навсегда!» — Потом я свободной рукой облокотился на колено и впал как бы в дремоту. Мне казалось, что нас, точно скот, везут на бойню, и спор идет лишь о шкуре. Слушая шум и говор пассажиров в вагоне, я разглядывал свои сапоги и сравнивал их с сапогами нашего конвоира…

Долго просидели молча. Полицейский рылся в бумагах. Предатель мой сидел, понурив голову, а мои мысли были уже в концентрационном лагере, куда мы должны были прибыть к утру. Я живо представлял себе лагерь в Лахти, в Хеннала — со всеми ужасами, казнями, голодухой, смертью. Воображение рисовало знакомое зрелище братских могил, где на этот раз и мне уготовано место. Стало жутко. Эти могилы к себе не привлекали. Я предпочел бы лежать на кладбище, где был похоронен брат. Но мне вдруг показалось, что брат еще жив, и мне стало совершенно безразлично, где я буду лежать, только бы кто-либо из нас, сыновей, оставался дома и заботился о матери. Судьба матери меня беспокоила больше всего.

Наконец, полицейский убрал бумаги и заговорил:

— Вы не печальтесь так, ребята. Из-за вас и я скоро загрущу… Вам, Лайхо, незачем горевать: более шести лет вам никак не могут дать, а возможно, еще отделаетесь условным. А вы, Оллила, чего доброго, отделаетесь пожизненным, причем отсидеть, мне кажется, придется вам лишь несколько лет. Единственное отягчающее обстоятельство — это то, что вы были начальником, а за это обыкновенно расстреливают. Но если я об этом умолчу в протоколах показаний, то вы избегнете и этой опасности. Это весьма трудно сделать, но думаю, что вполне возможно. Плохо также то, что вы ударили констэбля в Тавастгусе, но… рапорт об этом я могу задержать, а то и совсем уничтожить. Об этом после поговорим, в лагере. Вы же, Лайхо, допустим, не знаете, кто у вас был начальником в то время, понимаете?.. Или скажите, что это был Матсон, понятно? Матсона ведь нет в живых, так что…

— Что вы говорите! — перебил я его. — Разве Матсон умер? Вы лжете, намереваясь также Матсона вовлечь в это дело и подвергнуть казни.

Агент сыскного отделения развел руками.

— Нет, зачем дурачиться! Матсон уже давно умер с голоду. Его, впрочем, и так бы расстреляли. Да и не могло же у небольшого отряда быть двух начальников, вам это хорошо известно…

Я поверил. Мне стало страшно жаль погибшего боевого товарища, этого красивого юношу-шведа, на которого я рассчитывал тверже, чем на себя. Не желая слышать ничего больше, я лег на скамейку, но кресты на спине заставили меня моментально вскочить. Было страшно больно… В бессильной злобе я ударил себя по колену. Хотелось что-то сказать, но не было подходящих слов. Полицейский продолжал свои объяснения, но я прервал его. Во мне возникло подозрение.

— Скажите, — спросил я, — почему вы не били меня в Тавастгусе?

Агент вытаращил глаза.

— Я? Я никогда не бью арестованных. Это нехорошо, и мне это нисколько не нравится. Почему вы об этом спрашиваете?

— Так, просто… А почему вы обещали зайти к моей матери, когда вернетесь отсюда?

Агент засмеялся.

— Разве вы не понимаете? Именно по вашему делу, — я же все время пытаюсь вам разъяснить, — возможно, удастся упустить в протоколах упоминание о начальствовании… Понимаете?..

Я понял. Мои подозрения подтверждались. Этот жулик был не лучше всех других жуликов того времени, которые за высокую плату брались многое сделать в пользу заключенных, но редко что-либо делали. Очевидно, он намеревался вонзить свои когти и в мою мать. «Ну, и проклятый же ты!» — подумал я, но вслух заметил:

— Так, понимаю. Было бы очень хорошо: тогда отпала бы необходимость нанимать защитника.

— Правильно, Да и вообще защитник только бы мешал делу, ибо в делах по государственным преступлениям они не в силах ничего сделать. Деньги на это пропали бы зря.

Агент опять принялся за свои бумаги, и беседа наша прекратилась. Судьба моя казалась ясной; оставалось надеяться не на адвокатов и полицию, а лишь на себя и товарищей. Единственным спасением могло быть только бегство. Других средств не предвиделось, и я уже тогда в поезде решил бежать при первой возможности.

Мы все трое сидели молча, а другие пассажиры галдели и балагурили о разных вещах. Кондуктор прошел по вагону и объявил: «Рихимяки; пересадка для едущих на восток». Скоро поезд стал убавлять ход. Мы проезжали мимо концентрационного лагеря, откуда я бежал месяц тому назад. Поезд остановился, и мы вышли из вагона. Провожатый наш направился вместе с нами в станционный буфет, заказал себе поесть и сказал:

— Ну, ребята, теперь кушайте досыта; в Лахти, может быть, сегодня уже ничего не получим.

Лайхо заказал кофе. Я пошарил в карманах, но денег не оказалось. Агент заметил это и улыбнулся.

— Денег не захватили или забыли там, в полицейском управлении? Я могу одолжить. Берите. — Когда-нибудь получу. Вон там можно купить и папирос.

Он сунул мне в руку десять марок, и я заказал себе закуску. Официант заметил наши поручни, посмотрел на нас жалостливо и с любопытством, а когда разливал кофе, то нам налил сливок больше обыкновенного. Взор его искал конвоира, и, когда его не оказалось, официант был весьма удивлен.

В буфете я купил коробку папирос и спички. Купил также две газеты: одну из них разорвал, разделил полученные от матери бутерброды на два пакета, завернул их в бумагу и положил в карманы. Агент встал из-за стола, подошел к нам и сказал:

— Ну, теперь подкрепились малость? Скоро прибудет поезд. Ступайте на платформу и там подождите, а я выйду на минутку по делам.

Он в тот же миг скрылся. Мы вышли на платформу. Дойдя до конца ее, я отвел своего товарища в сторону от ожидающей поезда