Четырежды в бегах - Сантери Палерма

Но Али-Сави был убит не зверски; с ним обращались даже слишком мягко, а потому я ответил:

— Что вы говорите о зверском убийстве! Я никого не убивал.

Тогда мой фронтовой товарищ вскочил со стула и истерически крикнул:

— Что ты отпираешься! Ты же стрелял в него… вот с такого положения! — и он опустился на одно колено, причем принял вид настолько зверский, как будто он был готов проглотить меня. — Жалкий же ты трус, коли не сознаешься…

Это было тяжко видеть и слышать. Хеландер и незнакомец посмотрели друг на друга и засмеялись. Смех больно уколол меня. Я дотронулся рукой до ползающего на полу предателя и сказал:

— Брось, голубчик, и постыдись немножко. Стрельба на фронте в неприятельского шпиона не есть убийство; тут какая-то разница. И если бы Али-Сави не ошибся, то ты бы гнил теперь в земле, — знай это.

Лица констэбля и незнакомца приняли серьезное выражение. Констэбль поднял руки и сказал:

— Ну, ну, ну!.. Значит, признаетесь. Да так и лучше, а то время идет зря. А скажите вы: стрелял ли этот Лайхо?

Мне очень хотелось ответить утвердительно, но, подумав немного, я решил: какая польза для рабочего класса от гибели такой простой души? И я сказал правду:

— Нет, не стрелял!

— Aral Так же говорил и Розенквист. Так… Дело ясное. — Повернув к незнакомцу голову, он добавил:

— Я после пришлю, как только перепишут. Не такая же ей спешка.

— Нет, мне все равно, — ответил незнакомец.

— Конечно, все равно, — повторил Хеландер. — Я немножко подробнее напишу. Теперь убедились? Я же давно говорил, что крупных преступников в лагере не увидишь. Напрасно их там ищут. Они умеют оттуда улизнуть; этот тоже ни одного дня там не был, несмотря на то, что работал на фронте начальником разведки. Эти ребята умеют…

После этих слов Лайхо заплакал. Незнакомец взял наручники и прикрепил правую руку Лайхо к моей левой руке.

— Обручим их! — сказал он.

Старший констэбль вскочил из-за стола и устремился к нам. В руке у него была длинная резиновая дубинка.

Я почувствовал несколько гулких ударов по спине, как будто били свинцовым прутом. Лайхо также получил удар и сразу перестал плакать. В этот момент мне удалось лягнуть констэбля в живот; он пошатнулся и всей тяжестью своего тела упал на стул. Его бледное лицо покраснело от боли.

— Ты, проклятый красный русский, — шипел он, — ты лягнул меня, больного человека! За это тебя по головке не погладят…

Тут «обручивший» нас незнакомец толкнул нас обоих в коридор. Глаза у него странно блестели.

Некоторое время мы прождали в коридоре, раздумывая, что должно последовать дальше. Вскоре пришел тот же незнакомец и вывел нас на улицу. Спускаясь по лестнице, я свободной рукой дотронулся до спины, горевшей как в огне. Там действительно был крест и даже несколько крестов, которые отчетливо можно было прощупать рукой.

На улице я заметил мать. Она сидела на крыльце и ожидала меня. Как только мы показались, она с несвойственной ее возрасту легкостью встала и приблизилась ко мне. Глаза ее были красные, заплаканные.

— Принесла тебе бутербродов… Комиссар сказал, что тебя скоро освободят… Бог тебя благословит. Сразу напиши, как только приедешь в Лахти.

Она сунула мне в руки довольно большой пакет с бутербродами. Это все произошло так неожиданно, что я не успел ничего сказать. Лайхо прижался ко мне, и мать не заметила, что мы прикованы друг к другу. Провожающий нас ответил раньше меня:

— Ага, вы мать Оллила! Да, да, его скоро освободят. Не нужно беспокоиться. Я, как только вернусь, сразу же зайду к вам. До свидания, мы торопимся на поезд.

Он толкнул меня в бок; я взял мать за руку, добавив:

— Да, я скоро вернусь, не надо горевать… Ну, до свиданья… Скоро пришлю письмо.

Провожающий указал рукой направление, куда нам итти и где свернуть.

Мать о чем-то еще поговорила с незнакомцем и затем пошла потихоньку к дому. Очевидно, она несколько успокоилась. Ей ведь удалось беседовать с комиссаром, который уверял, что меня освободят… И, по всей вероятности, комиссар же ей сказал, что меня повезут в Лахти…

«В Лахти! — от этой мысли я усмехнулся. — Вздумали же, что сказать. Вот подождем: как только придем к первому переулку направо, так сразу же повернем к ближайшему концентрационному лагерю, хотя и держим путь по направлению к станции» — думал я и не мог не удивляться хитрости полицейских.

Но, к моему большому удивлению, нигде поворота не было, и мы пришли на станцию. Я обратился к следовавшему за нами конвоиру и спросил:

— Куда вы нас теперь ведете: в Лахти?

— Да, в Лахти, в суд по государственным преступлениям.

— Что? В суд по государственным преступлениям?

Я был удивлен:

— К чему еще этот суд, ведь дело ясное: пулю в лоб и конец! — сказал я.

— Конечно, смотря как на это посмотреть, — ответил тот. Но именно потому-то подходящее это дело для суда, что оно слишком ясное…

И через минуту он добавил:

— Вы поняли меня?..

Я ничего не понял.

— Нет, я не понимаю, — признался я.

— Ну, все равно! — засмеялся наш конвоир.

Но тут я сразу понял… И действительно, такое дело как раз подлежит разбору в суде по государственным преступлениям, поскольку оно очень ясное. Глупо же предоставлять суду разбирать неясные дела, которые проще кончать расстрелом без всякого суда… Удивительно, что я сразу не догадался. По неясному делу можно вынести неправильный приговор, по ясному делу, — если дело во всех отношениях ясное, — этого никогда не бывает. Мое дело было, очень ясное… Да и какое агитационное значение оно может иметь против нас, красных! «Зверски убитый крестьянин» и т. д. Да, действительно, это дело только в таком суде и следует разбирать, но… разбор дела займет некоторое время, и мне, может быть, удастся бежать… Теперь я понял… Однако сумел скрыть то, что понял.

— Безразлично, хотя бы и в суд! Так или иначе, нас расстреляют, — произнес я жалобно, но уже с надеждой в голосе. — Или что вы скажете?

— Я? Я думаю, что еще далеко неизвестно, последует ли расстрел. Время может измениться. Дело было на фронте… И, в-третьих, дело еще обстоит так, что сильно повлиять на исход его могу я… В моей власти написать облегчающие протоколы допроса, если только я