Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

Из писем Герцена, Белинского и других можно было бы привести немало выдержек, свидетельствующих об экзальтации и чувствительности этих, в остальном столь различных, умов и натур. Достаточно известно, с какою силою, с каким блеском проявилась экзальтация и избыток чувствований в сочинениях и письмах Белинского, «неистового Виссариона». Он был в ряду современников самым «неистовым», самым экзальтированным. Но его экзальтация питалась восторженностью других, его страстное чувство находило отклик в страстном чувстве других. Почти все они были, каждый по-своему, «неистовы», то есть восторженны и страстны или по крайней мере доступны экзальтации. Наиболее спокойным и уравновешенным из них был, по-видимому, Станкевич[23]: в его душевной жизни аффектированные состояния были редки. Но и он жил напряженною деятельностью чувств: его мысль всегда «окрашивалась» чувствами, как это видно из его биографии и писем. Восторженность и чувствительность были как бы психическим поветрием, которое захватывало и натуры более спокойные или уравновешенные. Даже юморист и скептик Клюшников поддавался общему настроению и писал стихи, в которых, как характеризует их Анненков, «чувствуется ипохондрическое расположение и болезненная экзальтация» (Воспоминания и критические очерки, III, 333), а порою звучала и «слезливая сентиментальность» (там же). Что же касается Герцена и Огарева, то они в то время, в 30-х годах, лишь немногим уступали Белинскому в восторженности, в душевной воспламеняемости. Вспоминая в 1842 году недавнее прошлое, Герцен записал в «Дневнике»: «…я с_о в_с_е_м о_г_н_е_м л_ю_б_в_и жил в сфере общечеловеческих современных вопросов, придавши им с_у_б_ъ_е_к_т_и_в_н_о-м_е_ч_т_а_т_е_л_ь_н_ы_й ц_в_е_т…» С годами, с опытом жизни он утрачивал юную восторженность, — его мысль все более освобождалась от окраски чувствами. В 1843 году он заносит в «Дневник»: «Сколько переменилось в эти 4 года, сколько испытаний! Главное дело, все цело, и дружба, и любовь, и преданность общим интересам, — н_о о_с_в_е_щ_е_н_и_е н_е т_о, а_л_ы_й с_в_е_т ю_н_о_с_т_и з_а_м_е_н_и_л_с_я с_е_в_е_р_н_ы_м, я_с_н_ы_м, н_о х_о_л_о_д_н_ы_м с_о_л_н_ц_е_м р_е_а_л_ь_н_о_г_о п_о_н_и_м_а_н_и_я. Чище, совершеннее понимание, но нет нимба, окружавшего все для нас. Период романтизма исчез…»¹² Грусть, сожаление об утраченном «освещении», о «нимбе» сквозит в этих строках, но вместе с тем в них видно сознание, что самая-то «мысль» от этой утраты только выиграла. Оно и понятно: «окраска» чувством, если оно не умеренно, а тем более претворение в аффект мешают мысли быть вполне рациональною. Слишком окрашенная чувством мысль тускнеет, умственный взор затемняется, — и человек видит вещи, ясные как божий день, в каком-то фантастическом освещении. Отуманенные чувством или аффектом, даже лучшие умы, глубокие и проницательные, доходят до парадоксальных теорий, граничащих с абсурдом, как это и случилось с Белинским в эпоху его «примирения с действительностью»; недаром это «примирение» совпало с наибольшею экзальтированностью великого критика, о степени которой дают понятие, например, следующие проявления чувства, граничащие уже с некоторою ненормальностью «чувствующей души». Анненков сообщает: «…при появлении в «Современнике» 1838 года посмертных сочинений Пушкина Белинский и_с_п_ы_т_а_л б_о_л_е_е ч_е_м в_о_с_т_о_р_г! даже нечто вроде испуга перед величием творчества, открывшегося глазам его…» (Воспоминания и критические очерки, III, с. 31)¹³. (Статья «Замечательное десятилетие»). Когда Белинский впервые, при содействии Бакунина, познакомился с философией Гегеля, он пришел в то восторженное состояние, о котором свидетельствуют следующие строки его письма к Станкевичу (1839): «Новый мир нам открылся. Сила есть право, и право есть сила: — н_е_т, н_е м_о_г_у о_п_и_с_а_т_ь т_е_б_е, с к_а_к_и_м ч_у_в_с_т_в_о_м у_с_л_ы_ш_а_л я э_т_и с_л_о_в_а, — это было освобождение…»¹⁴ Усвоение мысли, которая, как ему тогда казалось, должна была лечь в основу его миросозерцания, распутать противоречия и освободить душу от тягостных внутренних борений и сомнений, сопровождалось исключительно сильным умственным возбуждением и отозвалось в сфере чувствующей аффектом.

К числу особливо экзальтированных натур принадлежал Константин Аксаков, этот «Белинский» славянофильства. О его невоздержанности или неумеренности в выражении своих чувств неоднократно говорит его отец, С. Т. Аксаков, в воспоминаниях о Гоголе, где рассказывается, как, при каждом появлении Гоголя в доме Аксаковых, Константин Сергеевич поднимал крик, бросался к смущенному поэту, всегда так боявшемуся всяческих «излишеств», и готов был задушить его в объятиях. Избыток чувства, состояние аффекта перешли у Константина Аксакова в тот фанатизм, с которым он воспринял славянофильскую идею. Фанатизм есть порабощение мысли чувством, ею же вызванным. Это мы видим и у Ив. Киреевского, о котором Герцен отозвался в «Дневнике» (1843) так: «Длинный разговор о философии с И. Киреевским. Глубокая, сильная, энергичная до фанатизма личность…»¹⁵

Я не имею возможности рассмотреть по порядку всех важнейших деятелей поколения 30-х годов с точки зрения, на которую я здесь становлюсь. Каждый из них и все они вместе представляют для психолога в высокой степени заманчивую задачу — исследовать их душевную организацию с функциональной стороны, то есть со стороны деятельности мысли и чувства, способов реагировать на возбуждения, а также и — влияния чувства на мысль. Такие чисто психологические исследования, думается мне, должны пролить свет на некоторые еще неясные пункты в душевной жизни и в деятельности «людей 40-х годов», в эпоху, когда они еще развивались и только еще начинали обнаруживать богатство своих духовных сил, именно в 30-е годы, знаменательные, между прочим, тем любопытным и на первый взгляд загадочным настроением, которое принято называть «примирением с действительностью».

За исключением нескольких лиц (Герцена, Огарева и их ближайших друзей), это особое настроение, очевидно возникшее на почве общего размягчения душ восторженностью и чувствительностью, охватило наибольшую часть молодых деятелей, выступавших тогда на арену сознательной жизни.

Излишне оговаривать, что в сущности «примирение» было кажущимся, мнимым, что между действительностью той эпохи и идеализмом новых людей не было ничего общего, никаких точек соприкосновения. «Примирение» отнюдь не означало, что молодые идеалисты завязывали дружеские связи с миром Фамусовых, Скалозубов, Молчалиных и Загорецких. Оно означало только одно — что эти идеалисты, по молодости, чувствительности и восторженности своей, еще не могли или не умели стать на точку зрения Чацкого, не догадывались, что им подобает и предстоит разыграть в самой жизни роль героя Грибоедовской комедии. Они еще не пришли к сознанию всего горя, которое им сулит их ум. Раньше и отчетливее других сознали это Герцен, Огарев, Грановский. Позже других, путем мучительной внутренней борьбы и окольным путем затянувшегося «примирения» с действительностью, — пришел к тому же сознанию Белинский, этот истинный Чацкий 40-х годов.