Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

1

Отношение Белинского в 30-х годах к комедии Грибоедова и, в частности, к образу Чацкого заслуживает внимательного рассмотрения. Это — в высокой степени любопытный эпизод, в котором с особливою наглядностью обнаружился разлад между двумя поколениями, и притом так, что казалось, будто бы чисто психологическое различие в душевном укладе, в настроении готово было перейти в принципиальное разногласие людей, общественных понятий и стремлений.

В известной большой статье «Горе от ума» (написанной в конце 1839 г.) Белинский, высоко ценя талант Грибоедова и художественное значение отрицательных типов комедии, в то же время высказывает решительное осуждение пьесы в целом, в особенности же ополчается на Чацкого.

В настоящее время, благодаря Гончарову, а потом изысканиям А. Н. Пыпина (в IV томе «Истории русской литературы», в главе о Грибоедове), ошибка Белинского выяснилась с различных сторон; обстоятельные примечания г. Венгерова дополнили наши сведения (Полн. собр. соч. В. Г. Белинского, т. V. СПб., 1901).

Белинский переживал тогда период «примирения» с действительностью и со свойственною ему откровенностью и страстностью выражал это в своих письмах, спорах с друзьями и статьях, к великому смущению некоторых из друзей да и из читающей публики. Как известно, позже он сам отрекся от этих статей и вспоминал о них с ужасом и отвращением.

«Примирение с действительностью», как оно проявлялось в настроении кружка, к которому принадлежал Белинский, обыкновенно приписывают влиянию неправильно понятой формулы Гегеля («все действительное — разумно»), апостолом которой явился Мих. Бакунин, имевший в те годы большое влияние на Белинского. Г-н Венгеров, по примеру своих предшественников, также выдвигает этот мотив на первый план. Он говорит: «То, что Белинский сказал в настоящей статье о Чацком, принадлежит к числу самых печальных эпизодов той полосы его духовного развития, когда, увлекаясь теорией «разумной действительности», он возненавидел всех «беспокойных» людей и на всякого протестующего человека смотрел как на «фразера» (Полн. собр. соч. Белинского, т. V, с. 546). Здесь же сделана ссылка на статью, приложенную к IV тому («Бакунинско-гегелианский период в жизни Белинского»), в начале которой г. Венгеров говорит: «Приблизительно около половины 1836 года начинается один из важнейших периодов жизни Белинского, замечательно характерный для всей вообще истории русской мысли и показывающий, д_о ч_е_г_о м_о_ж_н_о д_о_й_т_и п_о_д в_л_и_я_н_и_е_м ч_и_с_т_о м_е_т_а_ф_и_з_и_ч_е_с_к_о_г_о о_т_н_о_ш_е_н_и_я к в_е_щ_а_м. Речь — о знаменитом эпизоде фанатического прославления «действительности», так мало вяжущемся с общим обликом Белинского» (т. IV, с. 547). Я не буду отрицать известного влияния «метафизического отношения к вещам», в особенности у Белинского, который, как еще отметил кн. Одоевский, обладал исключительно сильным философским умом К Все философское, обобщающее могущественно двигало его мысль: он жадно ловил эти «откровения» мысли у Фихте, у Гегеля и с удивительным мастерством, как настоящий виртуоз и поэт отвлеченных идей, перерабатывал их в своем сознании. Оттуда и наклонность смотреть на вещи через философские очки и видеть действительность не так, как она есть, а так, как она освещается философским воззрением. Но при всем том я думаю, что стремление к так называемому «примирению с действительностью» коренилось глубже — в психологии бессознательных или полусознательных движений души как у самого Белинского, так и у других деятелей 30-х годов, — и что эти глухие импульсы должны были бы привести к временному и относительному примирению во всяком случае, хотя бы даже пресловутая формула о «разумности всего действительного» да и вся философия Гегеля остались неизвестными ни Бакунину, ни другим. Неправильно или односторонне понятый Гегель только пришел на помощь поколению, и без того готовому искать согласия с действительностью, поколению, которому еще были чужды роль и настроение Чацкого и которое всего более стремилось найти себе среди данной действительности уголок, где можно было бы жить и мыслить. Гегелианство только дало формулу, идею, и эта идея-формула осмыслила и возвела в принцип глухое стремление души, уже заявлявшее о себе и выражающееся в других формах «примирения». Мы видим, что еще до 1836 года это стремление сказывалось у Белинского весьма определенным образом, что уже в «Литературных мечтаниях» (1834), наряду с резким литературным отрицанием, довольно заметно обнаруживается примирительное и консервативное настроение в отношении к «действительности». Достаточно известно, что в кружке Станкевича, имевшем большое влияние на развитие Белинского, отвлеченные интересы решительно преобладали над общественными, и здесь господствовало то настроение и та особая форма реагирования на впечатления действительности, которые вскоре должны были привести — и без Гегеля — к «примирению», правда лишь временному и вообще непрочному.

В этом настроении мы видим, прежде всего, бессознательную, чисто психологическую (не идейную) реакцию, естественно возникшую в чувствительных, болезненно-восприимчивых, склонных к аффекту психических организациях поколения 30-х годов. У Белинского эта «реакция» выразилась только ярче и прямее, чем у других. Если Станкевич и его друзья мало интересовались политикою и вообще вопросами жизни и общественности и удалялись под сень философии и искусства, то Белинский со свойственною ему прямолинейностью и страстностью возводил его в догмат, в род «исповедания веры», которое в известном письме от 7 августа 1837 года (из Пятигорска) продиктовало ему следующие строки: «…только в ней (в философии) ты найдешь ответы на вопросы души твоей, только она даст мир и гармонию душе твоей… Пуще всего оставь политику и бойся всякого политического влияния на свой образ мыслей. Политика у нас в России не имеет смысла, и ею могут заниматься только пустые головы. Люби добро, и тогда ты будешь необходимо полезен своему отечеству, не думая и не стараясь быть ему полезным. Если бы каждый из индивидов, составляющих Россию, путем любви дошед до совершенства, — тогда Россия без всякой политики сделалась бы счастливейшею страною в мире…»² Большие выдержки из этого письма, приведенные у Пыпина в IV главе биографии Белинского («Белинский, его жизнь и переписка»), показывают, что «примирительное» настроение, как оно выразилось у Белинского, приводило к решительному осуждению стремлений и мечтаний людей 20-х годов и к оправданию status quo[24] тогдашних порядков в России. Чисто психологическая «реакция», о которой мы сказали выше, превращалась в идейную. Это была уже целая «программа», в силу которой все надежды на лучшее будущее возлагались на внутреннее совершенствование каждого индивидуума, на постепенное смягчение нравов, и не знай мы, откуда взяты эти выдержки, можно было бы подумать, что это — неизданные страницы из «Переписки с друзьями» Гоголя.

2

Теперь обратимся к статье о «Горе от ума» и сперва прочтем то место, где Белинский говорит, что общество (в 20-х годах) «ожесточилось» против комедии Грибоедова. «За что же общество так сильно осердилось на нее?» — спрашивает критик и