Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон

Он прошёл по коридору, соединяющему жилое помещение приходского священника с административным крылом церкви, где располагался и его собственный кабинет. Отец Дэррил Стаффорд, брюнет лет сорока с небольшим, вышел из своего кабинета к питьевому фонтанчику.

— Привет, Джон. Почти вовремя, а?

— Почти. — Джон взглянул на наручные часы. Без двух три. — Боюсь, немного опаздываю.

— Ты? Опаздываешь? Быть того не может! — Стаффорд снял очки и протёр линзы белым носовым платком. — Я получил почти окончательные цифры предварительного бюджета. Если хочешь познакомиться с ними завтра — моё время в твоём распоряжении.

— Отлично. Допустим, в девять ровно?

— Ровно в девять. Договорились. — Стаффорд вернул очки на законное место. У него были большие совиные умные глаза. — Слышал про вчерашнее происшествие?

— Слышал. И только. — Джон сделал пару шагов по направлению к следующей двери, чувствуя некоторое внутреннее напряжение перед принятием исповеди.

Но отец Стаффорд жаждал общения.

— Сегодня утром я разговаривал с Джеком. — Джек Клэйтон был сотрудником полиции, курировавшим тот район. — Он сказал, двое убиты и один ранен. Какой-то лунатик открыл стрельбу в одном из борделей и скрылся через заднюю дверь. И исчез. Впрочем, Джек сумел раздобыть довольно подробное описание этого человека. Одну копию он предоставил мне. Хочет, чтобы мы обратили внимание… — В глазах священника мелькнула хитринка. — В общем, имей в виду — мужчина с татуировкой, красные капли на щеке, как слёзы.

— Хорошо хоть никого раздевать не придётся ради такого, — откликнулся Джон, открыл дверь и поспешил в церковь.

— Полностью с тобой согласен, — крикнул в спину ему Стаффорд.

Колокольный звон возвестил о начале исповеди. Каблуки Джона звонко промокали по мраморному полу; он шёл не поднимая головы, тем не менее смог заметить, что в зале находится несколько человек. Он вошёл в конфессионал, закрыл дверцу и сел на скамью, покрытую красным бархатом. Потом отодвинул решётку, отделяющую его кабинку от соседней, положил в рот леденец и принялся ждать окончания колокольного звона. Затем снял с руки часы и положил на полочку перед собой, чтобы следить за временем. Исповедь заканчивается в четыре тридцать, в пять тридцать назначен деловой ужин с советом мэрии по проблемам бездомных в районе.

Как только отзвонили колокола, в соседней кабинке появился первый человек. Он опустился на колени, в решётчатом оконце показались тубы, усы и борода, и мужской голос с испанским акцентом произнёс:

— Простите меня, отец мой, ибо я согрешил. Джон ожидал продолжения, которое последует за ритуальной фразой. Бородатый мужчина оказался алкоголиком, он украл деньги у собственной жены, чтобы купить спиртного, а потом избил её, потому что она пожаловалась. Джон кивал, приговаривая время от времени — «да-да, продолжай», — но взгляд его был сосредоточен на циферблате наручных часов. Мужчина закончил и ушёл, получив в напутствие указание молиться Деве Марии, а на его месте появилась пожилая женщина.

— Да-да, продолжайте, — повторял Джон, глядя, как шевелятся красные губы по ту сторону решётки.

Когда женщина ушла, Джон положил за щёку очередной леденец. Следующий прихожанин, с жутким свистом в лёгких, оставил после себя сильный запах немытого тела. Затем возникла пауза минут в десять — двенадцать, после которой возник ещё один мужчина. Джек прикидывал, успеет ли до назначенной встречи забрать из чистки другой костюм, но потом всё-таки сделал усилие над собой и постарался сосредоточиться на бессвязной истории об изменах и невостребованных страстях. Джон хотел слушать. Искренне хотел. Но, видимо, от того, что скамья оказалась слишком жёсткой, а бархатная ткань — слишком тонкой, стены кабинки начали сходиться над головой, а в желудке забурчало от холодного кофе. Спустя некоторое время ритуал становится привычен — как любой ритуал. Джон будет произносить «да-да, продолжайте», а пришедшие на исповедь будут длить перечень грехов и страданий, которые постепенно станут ужасно, печально однообразными. Он чувствовал себя перегруженным людскими болезнями, заражённым пониманием добра и зла. Складывалось впечатление, что миром правят исключительно Грех и Дьявол и даже церковные стены уже начинают потрескивать, не в силах противостоять их пугающему напору. Но Джон клал в рот очередной леденец, складывал ладони и говорил: «Да-да, продолжайте».

— Я всё сказал, отец, — произнёс мужчина и вздохнул так, словно исповедь сняла у него с плеч тяжесть фунтов в пятьдесят.

— Ступай с Богом, — откликнулся Джон, и грешник вышел.

Прошло ещё несколько человек. На часах было четыре пятнадцать. Джон ждал, обдумывая доклад, который он собирался произнести на совете мэрии. Нужно пересмотреть его ещё раз, убедиться, не напутал ли что в цифрах. Проползли ещё две минуты. Никто не появлялся. Джон поёрзал на скамье, пытаясь устроиться поудобнее. Несомненно, можно придумать гораздо более комфортабельный способ…

Дверца кабинки открылась. Кто-то вошёл и преклонил колени.

Джон ощутил запах мускуса и корицы. Приятный аромат, отбивающий последние следы запаха тела третьего посетителя. Джон глубоко вздохнул, наслаждаясь дорогой парфюмерией. Никогда ему ещё не приходилось сталкиваться с чем-либо подобным. — Есть кто-нибудь? — раздался молодой женский голос. Длинный полированный ноготь, покрытый красным лаком, нетерпеливо постучал по оконцу.

— Да-да, продолжайте, — сказал Джон. Повисла пауза. Потом женщина возмущённо воскликнула:

— Продолжать? Чёрт побери, да я же ещё и начинала!

— Прошу не богохульствовать, — жёстко отреагировал Джон.

— Кто богохульствует? — Женщина опять помолчала некоторое время. Затем послышалось:

— Дебби, чёрт побери, всё-таки ты полнейшая дура, если решила, что от этого может быть какая-нибудь польза.

Она разговаривала сама с собой. Джон решил не обращать внимания на то, что с языка её опять слетело ругательство. Дэррил, например, то и дело чертыхался, да