Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер
Утром 1 ноября 1952 года меня проводили в тёмное подвальное помещение, где сейсмограф тонким лучом света записывал дрожащую линию на фотоплёнку. Световое пятнышко казалось неустойчивым. Оно двигалось сильнее, чем должно было при записи непрерывной слабой дрожи земли или ударов океанских волн о берег. Я узнал, что скачки пятна вызваны движением моих собственных глаз: в темноте их не удерживала неподвижная картина окружающих предметов. Я закрепил карандаш и поднёс его к светящейся точке. Теперь она казалась неподвижной. Земля была спокойна. Это было примерно в момент взрыва на Эниветоке. На сейсмографе ничего не происходило и не могло произойти.
Ударной волне требовалось около пятнадцати минут, чтобы пройти глубоко под дном Тихого океана до побережья Калифорнии.
Я нетерпеливо ждал, наблюдая, как сейсмограф каждую минуту делает отметку времени. Наконец появилась отметка, за которой должна была последовать ударная волна взрыва. И вот, казалось, она пришла: световое пятно яростно и беспорядочно заплясало.
Но я почти убедил себя, что увиденное было движением моей руки и карандаша, а не сигналом от первой водородной бомбы. Плёнку вынули из сейсмографа и проявили; на фотопластинке проступила запись. Она была чёткой, крупной и несомненной. Её оставила волна сжатия, прошедшая тысячи миль и принёсшая надёжное подтверждение успеха нашей первой водородной бомбы.
Думаю, все, кто работал над водородной бомбой, были потрясены её успехом и возможными последствиями. Я также думаю, что все, кто прямо или косвенно участвовал в этой работе, как и те, кто внёс последующий вклад, руководствовались сознанием её необходимости для безопасности нашей страны.
Мы изменили бы традиции западной цивилизации, если бы уклонились от исследования возможностей человека и не стали расширять его власть над природой. Долг учёных состоит именно в исследовании и объяснении. Этот долг привёл к открытию принципов, благодаря которым водородная бомба стала осуществимой на практике. Во всей этой работе я приписываю себе заслугу только в одном: я верил и продолжал верить в возможность и необходимость создания термоядерной бомбы. Мой научный долг требовал исследовать эту возможность.
За пределами научной обязанности расширять горизонты человеческого знания ответственность учёного не может быть больше ответственности любого другого гражданина нашего демократического общества.
За последствия научных открытий отвечает народ. Каждый гражданин — политик или фермер, бизнесмен или учёный — должен нести свою долю возросшей ответственности, которую влечёт за собой расширение власти над природой. Но учёный выполнил свой долг учёного, когда продемонстрировал такую власть.
Глава 4. Лаборатория в холодной войне
Моё решение покинуть Лос-Аламос ещё до завершения разработки водородной бомбы, чтобы убедительнее добиваться создания второй лаборатории оружия, по-видимому, было своевременным. О второй лаборатории думали и другие, а мой уход из Лос-Аламоса, казалось, подчёркивал её необходимость.
В ноябре 1951 года я переехал из Лос-Аламоса в Чикагский университет. Добиваясь создания второй лаборатории, я сперва попытался обратиться в Комиссию по атомной энергии. Оппенгеймер всё ещё возглавлял её Генеральный консультативный комитет. Вскоре после ухода из Лос-Аламоса мы встретились на научной конференции, и я попросил его: «Послушайте! Когда Генеральный консультативный комитет решал, продолжать ли работы над водородной бомбой, вы не дали мне выступить перед ним. Позвольте теперь рассказать комитету о создании второй лаборатории». Он согласился, и на середину декабря назначили встречу.
Незадолго до заседания комитета в Вашингтоне председатель Оппенгеймер предположил, что, возможно, я предпочёл бы выступить на закрытом заседании, куда не допустили бы даже сотрудников Комиссии по атомной энергии с допуском к секретным сведениям. Я решил не тратить боеприпасы. «Нет, — ответил я, — чем больше сотрудников Комиссии услышат, что я хочу сказать, тем лучше».
Итак, мне дали полную возможность рассказать о второй лаборатории. Все присутствовавшие знали, что работы над водородной бомбой продолжаются и ускоряются. Это был пример неожиданного прогресса. Я попытался предсказать будущее, хотя предсказать его было невозможно, и доказывал, что новые научные задачи с избытком займут две лаборатории. Я взывал к духу научного любопытства и приключения, указывал на пользу здорового соперничества. Теперь я понимаю, что мои прогнозы сильно недооценили грядущий прогресс. Но тогда члены комитета, казалось, заинтересовались, внимательно слушали и хотя бы отчасти соглашались.
Я вышел с заседания уверенный в успехе выступления и убеждённый, что донёс свою мысль: сильная вторая лаборатория необходима для здоровой конкуренции в термоядерной области.
Но шли недели, а ничего не происходило. Комиссия по атомной энергии не искала место для второй лаборатории и не пыталась набрать туда учёных. Позже я узнал, что Комиссия опасалась: новая лаборатория снизит моральный дух сотрудников Лос-Аламоса и вместо ускорения замедлит дальнейший прогресс.
Я обратился с предложением создать вторую лабораторию к Дэвиду Григгсу, главному научному советнику ВВС. Я изложил причины, по которым считал её необходимой для безопасности страны, и сказал, что боюсь: мои доводы не убедили ни Генеральный консультативный комитет, ни саму Комиссию по атомной энергии. Он промолчал. Но вскоре, во время заседания Научно-консультативного совета ВВС во Флориде, Григгс устроил мне встречу с генералом Джеймсом А. Дулиттлом, которого на научных собраниях обычно представляли как доктора Дулиттла. Я впервые встретился со знаменитым лётчиком. Он с улыбкой выслушал мои доводы в пользу арсенала разнообразного термоядерного оружия вместо сосредоточения на одной большой водородной бомбе. Сначала я не понял, означала ли улыбка заинтересованность или скепсис. Позже я спросил Григгса, и он ответил: «Разве он не сказал, что заинтересован?»
Кампания за вторую лабораторию ненадолго прервалась: я отправился в Калифорнию навестить Эрнеста О. Лоуренса в Беркли. Я приехал туда в День сурка 1952 года; стояла прекрасная погода. Лоуренс, решительно поддерживавший термоядерную программу, теперь заинтересовался созданием второй лаборатории. Он был замечательным человеком: практичным, увлечённым научным прогрессом и щедро поддерживавшим всех, кто обладал способностями и решимостью сделать шаг вперёд.
Во время моего визита мы с Лоуренсом съездили в Ливермор — тихий городок примерно в часе езды к востоку от Беркли, в долине, известной хорошими винами и розовыми полями. Во время Второй