Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли
В отчаянии она уставилась на Феликса, ее глаза блестели от подступающих слез, но он лишь устало вздохнул и покачал головой.
– Что это? Что происходит? – не унималась Джини.
– Да уж… – протянул Феликс. – Что ни говори, а до горного курорта им еще далеко. Природа, конечно, красивая, но на отдых это всё равно не похоже.
Джини бросила на него испепеляющий взгляд, но Феликс и ухом не повел. Правда, когда они миновали ворота и перед ними возникла зловещая фигура всадника, его бравада мгновенно улетучилась, уступив место беспокойству.
– Стоять! Ждать здесь, жидовские свиньи.
Они остановились перед большим деревянным бараком, и Джини с тревожным любопытством оглядывалась по сторонам. Всюду сновали люди в странной, потрепанной одежде. У некоторых в руках были инструменты, какой-то старик катил перед собой груженую тачку.
Надзиратели тут выглядели иначе, чем те, что были в гетто. Никто не носил повязки с желтой звездой. Неужели здесь нет еврейской полиции? Может, здесь все устроено иначе и охранники будут более человечными?
Несмотря на то что очередь, выстроившаяся перед бараком, еле ползла, в ней царила суматоха. Взгляд Джини упал на длинный стол, стоящий впереди. На нем возвышались горы украшений, денег и всевозможных ценностей. Джини машинально прикинула, сколько все это может стоить.
– Нам нужно сдать все наши сокровища. У тебя есть что-нибудь? – тихо спросил Феликс.
– Нет, но твое коль…
Феликс резко приложил палец к ее губам, и Джини осеклась. Они прошли мимо стола, ничего на него не выложив, и она нервно оглянулась.
– Оно нам еще понадобится. Не волнуйся, – прошептал Феликс.
– Но если они узнают, тебя могут убить. Это же такой риск! Подумай, что бы сказал твой отец?
– Уверен, он был бы только рад, что кольцо осталось со мной. Ведь это он его подарил. Правда, боюсь, отец уже мертв, так что…
– Феликс! Не говори так. Может, его тоже отправили на какие-нибудь работы. Или еще лучше – вдруг он прячется на фабрике вместе с моей семьей?
– Да уж, еще лучше… – его голос дрогнул.
Этот тон встревожил Джини, но расспрашивать дальше она не стала. Вместо этого ее рука незаметно проскользнула в карман его пальто и нащупала тяжелое кольцо. Нахмурившись, Джини провела пальцем по холодной поверхности полированного оникса. Все-таки надо было его сдать, подумала она.
– Феликс, кажется, это фабрика по производству матрасов. Видимо, многим придется работать там, – прошептал Генри.
– Не сомневаюсь. А еще тут есть лазарет. И офицерский клуб, где развлекаются охранники. Туда я и устроюсь, – важно заявил Феликс. – Но, дорогая, ты только послушай – матрасы! Это же твоя стихия, это у тебя в крови.
Джини слабо улыбнулась, но на сердце было тяжело. Конечно, Феликс прав, ее семья действительно владела фабрикой матрасов, только вот она сама за все эти годы ни дня там не проработала.
Неужели ей придется пожалеть о днях, проведенных за клавишами? Эта нелепая мысль вызвала у Джини нервный смешок. Но тут же воспоминание о любимом рояле отозвалось в груди почти осязаемой болью. Не в силах больше думать о своей утрате, она перевела взгляд на огромный фабричный цех. И почему именно матрасы? Как жестока порой судьба!
* * *
Жизнь в Плашове стала для Джини благословением и проклятием одновременно. Наблюдая за тем, что происходит вокруг, она постепенно прощалась со своей наивностью. Однажды, проходя мимо одного из бараков, она стала свидетельницей ужасающей сцены: под улюлюканье охранников какую-то женщину заставляли плясать, пока внезапная пуля не оборвала ее танец. Кровь несчастной брызнула на одежду Джини.
Жестокость нацистов поистине не знала пределов. Джини чувствовала, что ее душа кровоточит, когда она видела, как конные надзиратели хладнокровно расстреливали работающих женщин и детей, словно зайцев в поле.
Похоже, их план работал. Как болезнь, поражающая дерево за деревом через разветвленную корневую систему, безразличие и покорность передавались от человека к человеку, отравляя тела и души. Охранники стремились превратить их в бесчувственные механизмы – копать могилы, возводить бараки, подчиняться. И с каждым прожитым здесь днем воля к жизни слабела. В этом они действительно были неумолимы.
Но где-то в самой глубине Джини жила сила, не позволявшая ей сломаться. Она быстро поняла, что для выживания необходимо отстраниться от самой себя. Выполняя любую работу – будь то перетаскивание тюков с одеждой или переноска трупов, – она представляла себя сторонним наблюдателем, не имеющим отношения к происходящему.
Самым мучительным было переносить тела в могилы. В эти моменты она отчетливо видела участь, уготованную каждому: груды плоти в оболочке сморщенной кожи. Остекленевшие глаза, зияющие рты, скрюченные конечности. Тела истекали кровью, теряя последние остатки жизни.
И хотя каждый новый день приносил лишь смерть и страдания, Джини была благодарна неумолимому течению времени. Она уходила в состояние отрешенности, существуя, но не живя. И все же ее не отпускала мысль о семье: что с ними стало? Не постигла ли их та же судьба?
– Молодец, правильно. Всегда так делай, и они тебя не тронут.
Джини выдавила из себя слабую улыбку, адресованную Эстер – женщине, ставшей ее наставницей. Наконец-то у нее хоть что-то начало получаться. Уже две недели она работала на фабрике, но набивать матрасы было по-прежнему очень тяжело. По какой-то причине Эстер взяла Джини под свое крыло, шептала советы и указания, молча кивала, когда та справлялась. Все удивлялись неуклюжести Джини: пока остальные заканчивали набивать уже десятый матрас, Джини, тяжело вздыхая, все никак не могла приступить к первому. Вот и теперь вместо того, чтобы заняться делом, она снова подошла к дежурному охраннику.
– Туалет?
– Вернешься через две минуты, – хрипловато ответил он по-немецки.
Джини расписалась в бланке и поспешила прочь. Феликс когда-то пытался обучить ее немецкому, и по ответу надзирателя она поняла: времени у нее совсем немного. К счастью, ей нужно было лишь справить нужду – большего она бы не успела.
В последнее время ее мучили запоры, и времени на это «дело» катастрофически не хватало. Впрочем, особого сожаления она не испытывала. Сортиры были настолько отвратительны, что задерживаться там дольше необходимого казалось невыносимым. Джини жаловалась на них Феликсу при каждом удобном случае. Хорошо, что Галина научила ее дышать через рот и мысленно уноситься куда-нибудь далеко, думая о чем-то нейтральном или приятном.
Еще один изнурительный рабочий день подошел к концу. Женщины, выстроившись шеренгой, спускались по холму обратно в лагерь. Джини украдкой взглянула в сторону виллы, где жил комендант лагеря Амон Гет, и с облегчением заметила, что его поблизости нет.
Этот человек внушал ей леденящий ужас. Он разъезжал по территории на коне, и одного его