Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

Замерев, он нежно провел рукой по ее волосам, откинув их со лба. Его горячее дыхание, коснувшееся ее уха, пробежало по позвоночнику волной дрожи.

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Я всегда буду рядом.

От этого откровенного шепота у нее перехватило дыхание. Он пылко поцеловал ее, прижимаясь всем телом. Джини закрыла глаза, чувствуя, как его трепетные прикосновения, несмотря на всю нежность, раскрывают глубину его желания.

– Я люблю тебя еще больше, – прошептала Джини в ответ.

Губы Феликса коснулись ее щеки. Он откинул голову назад, и она увидела, как в его глазах разгорается пламя.

– Это невозможно… И сейчас я тебе докажу, – выдохнул Феликс.

Джини удивленно вскинула брови, но он не дал ей опомниться. Подхватив ее на руки, он рассмеялся, услышав ее внезапный возглас.

Ощутив всю глубину его любви в его объятиях, Джини почувствовала, что весь остальной мир растворился, исчез. Остались лишь они двое. Ни смерти, ни войны – только их любовь. Как же хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно.

* * *

Их совместную жизнь в больнице трудно было назвать идеальной. Палата, заставленная мебелью дяди Давида, превратилась в полосу препятствий – каждый шаг грозил столкновением с очередным предметом. Но они приспособились. Семья Феликса ютилась в другом конце здания, в палате, которую они делили со множеством других людей. Им же досталась небольшая комнатушка, сохранившая призрачный отпечаток кабинета врача. В этом им крупно повезло. Единственной ложкой дегтя в этой новой жизни стала неприязнь Галины, сестры Феликса. Она явно не питала симпатии к Джини, хотя родители Феликса принимали свою невестку с любовью. Галина же встречала ее холодом отчуждения.

Время шло, но ситуация с Галиной не менялась. Джини не представляла, как им удастся наладить отношения. Впрочем, это не слишком ее беспокоило. Ведь у нее была своя семья – родители, брат и сестра, – и она каждый день благодарила судьбу за это.

Каждый день с самого рассвета Феликс помогал пациентам, а потом до темноты играл в оркестре в кофейне. Джини больше не могла приходить в кафе, поскольку никто не должен был видеть, как она выходит из больницы и возвращается туда. Официально она все еще жила и работала на фабрике вместе с родителями. И все же места для сожалений по этому поводу в ее душе не было, ведь теперь каждую ночь она проводила с Феликсом, своим мужем. Джини до сих пор никак не могла поверить, что она замужем.

Риск, что ее обнаружат, был велик, и Джини приходилось проявлять особую осторожность. Каждый раз, когда в больнице появлялись немцы, она, затаив дыхание, исчезала в тесной кладовке.

Иногда опасность в виде нагрянувших офицеров буквально стояла у них на пороге, но Феликсу всякий раз удавалось отпугнуть непрошеных гостей, ссылаясь на больного туберкулезом, размещенного в его комнате. Нацисты сеяли смерть, но сами панически боялись заразиться. Так что Джини была благодарна за свою выдуманную болезнь – она не раз спасала ей жизнь.

Однажды в больницу снова пожаловали немцы. Феликс, опережая их, вышел навстречу, а Джини юркнула в свое укрытие. В кладовке было невыносимо душно. Вскоре до нее донеслись приближающиеся голоса: Феликс вел двух немецких офицеров по коридорам госпиталя, по пути увлеченно рассказывая им про процедуры на языке сложных медицинских терминов, как вдруг… Внезапный выстрел заставил Джини подскочить на месте. Она бросилась к двери и распахнула ее. Там стоял Феликс: руки заложены за спину, голова опущена. А эсэсовцы, словно обезумевшие, расстреливали беззащитных больных, лежащих на койках. Других пациентов они жестоко избивали массивными дубинками, пока те отчаянно молили о пощаде.

Люди, попавшие в госпиталь, страдали от самых разных болезней. В больнице катастрофически не хватало лекарств, но персонал делал все возможное, стараясь помочь больным. Теперь же все усилия казались бессмысленными – немцы убивали всех без разбора, а за что – Джини не могла понять. Она зажала уши руками и, не отрывая взгляда, смотрела на Феликса.

Внезапно мужчины направились к кладовке. Охваченная страхом, Джини захлопнула дверь, отползла к стене и замерла, прижав колени к груди.

– Я бы не советовал вам туда заходить, – спокойно произнес Феликс.

– Разве я спрашивал твоего совета, молокосос?

– Нет, шарфюрер, я просто хотел сказать, что там мы храним необработанные инструменты. Они заразны. Даже я не вхожу в эту кладовку. Мы отправляем туда лаборанта в маске и специальном защитном комбинезоне, – объяснил он.

– Достаточно. Ясно. Свободен.

Шаги начали удаляться, сначала нерешительно, потом все увереннее. Джини сидела, затаив дыхание, не зная, можно ли ей двигаться.

– Джини, дорогая, – голос Феликса за дверью заставил ее вздрогнуть.

Ее по-прежнему била дрожь, даже когда он ворвался в кладовку и крепко обнял ее за плечи.

– Все хорошо, успокойся, – шептал он.

– Я думала… Я правда думала, что они меня найдут.

– Но не нашли ведь. Наш план работает, Джини. Просто успокойся и никуда не выходи. Мне нужно там… прибраться.

Джини молча кивнула и закрыла глаза, когда Феликс нежно коснулся губами ее лба.

И все же страх был слишком велик. Ожидание Феликса в палате, в этом душном одиночестве, казалось невыносимым. Она хотела найти утешение у родителей – у них она всегда чувствовала себя в безопасности. Сорвавшись с места, она выскользнула через черный ход на задний двор, промчавшись мимо эсэсовцев, которые уже начали окружать здание зловещим кольцом. Она бежала по улицам гетто, прячась в тени домов. Из патрульных машин выпрыгивали вооруженные люди, и с каждой минутой их становилось все больше. Что за внезапная облава? Она молилась, чтобы с Феликсом ничего не случилось. Достигнув более оживленного квартала, она замедлила шаг, смешавшись с безумной толпой. Люди бежали в панике, подгоняемые криками охраны.

Она старалась стать как можно незаметнее, протискиваясь между семьями, которые в спешке покидали свои дома. Эсэсовцы вырывали из их рук чемоданы. Детский плач, зовущий матерей, разрывал воздух, а люди цеплялись друг за друга, ища поддержки в этом хаосе. Немцы гнали их через гетто, и Джини стала свидетельницей жестокой расправы над несколькими людьми, расстрелянными на глазах толпы. Пробегая мимо кофейни, она на мгновение задумалась о дяде Давиде, но отбросила эту мысль. Происходило что-то страшное и необычное, и ей нужно поскорее добраться до родителей. Добежав до своей улицы, она сломя голову ворвалась в их убогий сарай и сквозь застилающую глаза пелену слез увидела