Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

Чем ближе они подходили к центру города, тем больше людей встречалось на улицах, но все вокруг выглядело совсем иначе, чем раньше. В памяти Джини всплывали картины прошлого: смеющиеся лица, оживленные разговоры, приглашения на кофе, неспешные прогулки вдоль реки. Кофейни были полны шума и жизни. Но сегодня этот мираж рассеялся, оставив новую реальность.

Откуда-то раздались оглушительные крики. Джини обернулась и увидела, как немецкие солдаты набросились на мужчину, осыпая его ударами дубинок. Маленький мальчик – видимо, его сын – метался под ногами, отчаянно пиная сапоги и надрываясь от крика. Даже когда мужчина рухнул, солдаты продолжили бить его. Джини взглянула на Па с надеждой, что он вмешается, но отец опустил глаза и прошел мимо.

Пройдя немного дальше, они увидели, как немцы в форме гнали людей по улице, словно скот. Взгляд Джини случайно встретился с глазами одного из тех, кто шел в строю. Это были глаза призрака, глаза человека, потерявшего всякую надежду. Она сжала руку Па.

– Давай вернемся домой? – взмолилась она.

– Не сейчас. Нам нужно кое-что сделать. Потерпи, мы почти пришли.

Но Джини почти не слышала слов отца. Ее охватило желание убраться отсюда. Город, о котором она мечтала, оказался чужим и враждебным. Она хотела спрятаться дома, где никакие солдаты не смогут им навредить.

Они прошли мимо патруля. Джини краем глаза заметила белокурого мальчонку лет трех, стоявшего среди немцев. Солдаты хохотали и кромсали ему пейсы. Это выглядело жутко и противоестественно. Джини защемило сердце от жалости.

Мучительный путь занял около часа. Наконец Па остановился. Джини посмотрела на него и последовала за его взглядом. Консерватория! Сердце радостно затрепетало. Она потянула Па за рукав: неужели ее приняли? Без прослушивания? Может, они узнали о ее таланте и решили зачислить новую студентку?

Восторг переполнял ее. Все мучения ожидания позади. Теперь начнется настоящая жизнь: учеба у лучших профессоров, рядом с одаренными студентами. Джини станет пианисткой. Мечта, казавшаяся недостижимой, обрела форму. Музыка – смысл ее короткой пока жизни. Она сможет посвятить себя ей полностью.

Джини потянула Па ко входу в консерваторию. Но массивные створки были наглухо закрыты, на ручках висел замок. Джини была в смятении.

– Давай спросим у этого милого господина, – предложил Па, стараясь скрыть недоумение.

Они медленно побрели вдоль фасада. Пожилой мужчина, сгорбившись, методично заколачивал очередное окно досками. Рядом громоздилась переполненная тачка – досок было запасено на все здание. Заслышав их шаги, мужчина обернулся и, бросив на Джини и ее отца равнодушный взгляд, снова принялся стучать молотком.

– Разрешите спросить, что здесь происходит? – вежливо спросил Па.

– А что, не видно? – огрызнулся мужчина. – Крепость строю, для нацистов.

Джини сощурилась и скрестила руки. Никто не смел говорить с Па в таком тоне. Она уже хотела отчитать грубияна, но тяжесть отцовской ладони остановила ее.

– Прошу прощения, – миролюбиво сказал Па. – Я хотел узнать, когда консерватория возобновит работу. Мы пришли насчет нового набора.

– Да ну! Новый набор? – мужчина фыркнул. – Здесь ничего открываться не будет. Все только закрывается.

– Так уж вышло, что я владею фабрикой матрасов, и она не закрывается, а работает на полную мощность.

– Ах вот как! Ну, поздравляю. Чем еще утрете мне нос? Может, у вас и в семье все в порядке, и никого не забрали? – горько усмехнулся мужчина.

Джини ничего не понимала. О чем он говорит? Разве кого-то могут забрать? Из семьи? Эта мысль показалась ей совершенно невозможной.

– Па, что он имеет в виду? – прошептала она, испуганно глядя на отца.

Мужчина бросил на Джини холодный взгляд. В нем было столько гнева, что девочке едва хватило сил не отвести глаза. Казалось, от него исходит волна негодования, каждый вздох был пропитан возмущением. Но в этой прочной броне неприступности словно была трещина, и сквозь нее пробивалось нечто иное.

И вдруг Джини поняла: это было глубокое, безутешное горе. Как только она осознала, что человек просто воздвиг вокруг себя стену, пытаясь защититься от мира, ее неприязнь к нему испарилась. Она посмотрела на него с состраданием – и взгляд мужчины сразу смягчился. Он тяжело вздохнул, ссутулился и опустил молоток.

– Нацисты вовсю взялись за дело. Мой брат был раввином… Однажды вечером они ворвались в наш дом и забрали его. С тех пор мы живем в неведении, не знаем, где он. И он не единственный. Столько наших исчезли – врачи, политики, адвокаты…

– Довольно, прошу вас. Мы же не хотим никого пугать, – прервал его Па.

Он бросил на Джини обеспокоенный взгляд, затем повернулся к мужчине и накрыл его руку своей ладонью.

– Я очень скорблю о вашей утрате. Если когда-нибудь одиночество станет невыносимым, вот наш адрес. Будем счастливы видеть вас за нашим столом. Мы любим, когда дом полон гостей, так что приходите, не стесняйтесь, – искренне, с теплом в голосе произнес Па.

Мужчина молча кивнул и неловко улыбнулся в ответ. Джини сжала руку отца, ее лицо сияло. Па был великолепен – настоящий мужчина, истинный пример для подражания.

Когда они уже повернулись, чтобы уйти, мужчина снова окликнул их:

– Вы спрашивали про консерваторию. Пока ничего определенного, но, может быть, заглянете через пару недель?

Па остановился и кивнул. Отец и дочь направились домой. Несмотря на то что поход не принес желаемого результата, в душе их поселилась надежда. Па пообещал Джини, что она не успеет отпраздновать следующий день рождения, как станет студенткой консерватории.

Главное – держаться вместе. Тогда никакие козни нацистов не смогут их сломить.

* * *

Как ни странно, человек привыкает ко всему. Джини видела, как евреи отрезали себе пейсы и пришивали к одежде позорные желтые звезды. Поначалу ее ужасно тревожило, когда немцы среди бела дня избивали людей на улице. Но постепенно это стало фоном. Большинство делало вид, что ничего особенного не происходит – изменить все равно ничего нельзя. Такая защитная реакция была единственным спасением.

Джини почти не покидала дом. Печальный опыт соседей показывал: не все, кто выходил на улицу, возвращались. Родители брали ее с собой лишь в исключительных случаях, иногда сдаваясь под напором ее бесконечного нытья, готовые пойти на небольшую уступку благоразумию. Так теперь проходила ее жизнь. Все резко изменилось, и Джини оставалось лишь принять это и продолжать жить дальше. Правда, с каждым днем немцы усложняли жизнь все больше.

– Что за шум сегодня на улице? Неужели немцы уходят? – бросила Джини через плечо, не отрываясь от клавиш рояля.

Ответа не последовало.

Любопытство пересилило, и девочка, оставив игру, решила пойти посмотреть, что происходит. На фоне привычного грохота марширующих