Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

Я висел в пустоте, лишённый плоти, лишённый веса, лишённый даже самого элементарного понимания того, где кончается моё сознание и начинается окружающее пространство. Границы растворились полностью — не осталось ни оболочки, ни формы, ни хотя бы призрачного ощущения собственных контуров. Я был мыслью, подвешенной в бездне, каплей осознания в океане небытия.

Передо мной парило существо невообразимое, запредельное — оно состояло из множества крыльев, наслаивающихся друг на друга в немыслимой, головокружительной геометрии, складывающихся в узоры и фрактальные спирали, которые человеческий разум не способен охватить целиком, не рискуя рассыпаться на части. Каждое перо переливалось цветами, для которых в человеческом языке нет названий, оттенками, существующими за пределами видимого спектра.

Крылья двигались, но не так, как двигаются земные крылья — они складывались сами в себя, выворачивались наизнанку, занимали пространство измерений, о которых я даже не подозревал. Сотни глаз усеивали эти крылья — не просто глаз, а глаз живых, немигающих, пронизывающих, каждый из которых видел меня под своим углом, в своём измерении. Они взирали на мою душу с абсолютным знанием, проникая в самые тайные, скрытые уголки моего существа, туда, куда я сам боялся заглянуть даже в самых страшных кошмарах, туда, где прятались вещи, которые я старательно забывал всю свою жизнь.

Физических чувств не существовало — совсем. Тело словно растворилось в этой бездне, испарилось, будто его никогда и не было, будто все эти годы земного существования были иллюзией, морокм, дымом. Но я с кристальной, пугающей ясностью понимал — нет, не понимал, а знал на каком-то более глубоком, интуитивном уровне, — что это существо сейчас просматривает и взвешивает всю мою жизнь посекундно, с абсолютной точностью, перебирая каждый мой поступок, каждую мысль, каждое слово, даже те, что я сказал в пустоту, думая, что никто не услышит.

Оно копалось в моих воспоминаниях, как археолог в древних слоях земли, методично, неторопливо, извлекая на свет то, что я давно похоронил под завалами оправданий и самообмана. Каждая ложь — даже самая невинная, сказанная из вежливости, — каждое предательство, большое или малое, каждый момент трусости и малодушия, когда я отворачивался, когда молчал, когда делал вид, что не вижу, — всё это лежало передо мной обнажённым, беззащитным, жалким в своей неприкрытой подлости.

Существо что-то для себя решало. Я чувствовал это решение как приближающуюся грозу, как громаду туч на горизонте, как неотвратимый приговор, который уже написан, но ещё не озвучен. От этого решения зависело абсолютно всё — моя судьба, моё будущее, сама моя суть, то, чем я стану дальше, если вообще стану чем-то. Я хотел закричать, спросить, умолять, торговаться, обещать что угодно, но у меня не было рта, не было голоса, не было ничего, кроме голого, трепещущего, почти животного страха, который заполнял всё моё бестелесное существование.

— Кто ты? — выдавил я наконец мыслью, посылая её в эту бесконечную пустоту, не зная, дойдёт ли она, услышат ли. — Что ты такое?

Крылья зашевелились. Все разом, синхронно, создавая волну движения, которая прокатилась по этому невозможному телу. Глаза моргнули одновременно — сотни век опустились и поднялись в унисон, и от этого синхронного, нечеловеческого движения меня затошнило бы, будь у меня ещё желудок, будь у меня хоть что-то физическое, способное испытывать тошноту. Существо склонилось ближе — или я приблизился к нему, или пространство между нами сжалось, хотя понятия расстояния здесь не имели никакого смысла, были условностью, иллюзией.

— В твоём мире замечено вмешательство тех, кто последовал за отказавшимся, — голос существа звучал не в ушах, которых у меня не было, а непосредственно в сознании, эхом отдаваясь в самой глубине моей души, вибрируя в каждой частице того, что от меня осталось, резонируя с самой моей сутью. Слова эти были абсолютны, непреложны, тяжелы и неизбежны, как законы физики, как гравитация, как смерть. Они не предполагали возражений, не допускали сомнений. — Твоя душа выбрана дабы восстановить баланс сил, нарушенный этим вмешательством. Нарушение должно быть исправлено. Равновесие должно быть возвращено.

Я не понимал. Совершенно, абсолютно не понимал. Вмешательство? Какое вмешательство? О чём речь? Отказавшийся? Кто это вообще такой? Что значит «последовавшие за ним»? Баланс? Мой мир казался мне обычным, до боли обычным — серым, наполненным работой, семьёй, бессмысленной рутиной, пробками на дорогах и очередями. Самым обыкновенным, скучным миром, где никаких балансов и вмешательств быть не может. О каком балансе вообще идёт речь? Какое отношение я к этому имею?

— Решишься ли ты на муки вечные, во имя спасения многих, или нет — выбор твой, и последствия его будешь нести только ты, — продолжало существо, и в его голосе не было ни жалости, ни злобы, ни сочувствия, ни вообще чего-то человеческого, узнаваемого. Только констатация факта, холодная и беспристрастная, как зачитывание приговора, как объявление диагноза, как сообщение о смерти.

Выбор? Какой, к чёрту, выбор? Я не успел даже задуматься о словах существа, не успел осмыслить их значение, не успел разобрать, что вообще происходит и какой конкретно выбор от меня требуется, между чем и чем я должен выбирать, каковы альтернативы. Крылья сомкнулись, захлопнулись, как капкан, как створки гигантской раковины. Глаза погасли все разом, и я провалился в темноту.

Провалился в тяжёлый, удушающий, вязкий сон, который был полон непонятных обрывков чьих-то чужих воспоминаний, осколков жизней. Картины сменяли друг друга с невероятной, головокружительной скоростью — лица незнакомых людей, места, где я никогда не был и о существовании которых не подозревал, эмоции, которые я не испытывал, мысли, которые мне не принадлежали, жизни, которые я не проживал, судьбы, которые не были моими.

Первой накрыла меня, как волна, жизнь военного. Я стоял в окопе, по колено в ледяной, вонючей грязи, сжимая в окоченевших, посиневших пальцах винтовку Мосина, приклад которой был исцарапан от долгого использования. Небо над головой разрывалось снарядами, вспыхивало оранжевыми всполохами взрывов, земля дрожала и вскипала фонтанами чёрной, жирной земли, смешанной с осколками, с кусками металла, с обломками того, что недавно было людьми. Рядом задыхался в собственной крови Серёга — я знал его имя, знал его лицо до последней родинки, знал, что у него дома в Тамбовской губернии жена Катька, красивая, румяная, и дочка Машка, которой только два года исполнилось прошлой осенью. Знал запах его махорки — кисловатый, едкий, знал, как