Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

— Иван, — прошептал я. Губы оказались сухими, потрескавшимися, непослушными. Голос прозвучал тонко и ломко, как треснувший серебряный колокольчик. — Иван Васильевич.

Имя легло на язык тяжелым, свинцовым грузом. В голове, словно на экране невидимого компьютера, всплыл сухой, лишенный всяких эмоций файл данных. Великий князь Владимирский и всея Руси, Иван IV Васильевич. Рожден в 1530-м. Сейчас же шло лето 7046-е от Сотворения мира. Месяц брезозол, он же апрель. Месяц я бы определил и без помощи памяти мальчика. Холод, идущий от каменных стен, уже не был зимним, мертвым и всепроникающим. В нем явственно чувствовалась влага, та особая промозглая сырость, которая бывает только при вскрытии рек. Зима еще огрызалась по ночам ледяными заморозками, но хребет ей уже сломали.

Если я — Иван, и мне около восьми лет, значит, сейчас самый страшный, переломный момент. Мать. Великая княгиня Елена Глинская. Воспоминания этого тела были туманными, фрагментарными, полными детских страхов и неясных, размытых образов. Но мой внутренний архив был безжалостно точен. Третьего апреля 1538 года она умерла. Внезапно и мучительно. Отравлена. Сегодня — уже третье, значит её можно не учитывать в своих планах. Она уже либо мертва и лежит где-то в соседних покоях, ожидая отпевания, либо получила смертельную дозу отравления, что равнозначно смерти, ибо средств спасения нету.

Что там шло дальше, после ее смерти? Память, безжалостная, словно скальпель хирурга, вскрыла следующий пласт времен. Ну да. Боярская вольница. Эпоха бесчинств и грабежа, которую потомки стыдливо назовут «боярским правлением». Смерть матери спустила с цепи свору алчных псов, до этого лишь рычавших в тени трона. Теперь преград не было. Начинался новый, еще более ожесточенный виток противостояния моих «опекунов», которые пеклись не о благе государства и не о моем воспитании, а лишь о том, как бы поглубже запустить когтистые лапы в казну и отпихнуть соперника от кормушки.

Шуйские. Бельские. Глиняные колоссы на глиняных ногах, вцепившиеся в трон мертвой хваткой, после того, как скинули мать и тех кто стоял за её спиной. А я — их единственное препятствие и одновременно единственный источник легитимности. Маленькая, беспомощная фигурка, которую можно беззастенчиво передвигать по шахматной доске, пока она случайно не упадет и не сломается.

Я отвернулся от своего призрачного отражения и направился к окну. Оно было утоплено в глубокой, почти двухметровой нише в стене. Чтобы заглянуть наружу, нужно было взобраться на широкую каменную лавку, идущую вдоль стены и застеленную вытертым до дыр суконным «полавочником».

Я вскарабкался наверх. Холодный камень пробирал даже через плотную ткань портов. Сердце забилось чаще — не от страха, а от дикого, почти звериного предвкушения контакта с внешним миром, с реальностью за пределами этой душной сокровищницы. Тем более что в оглушительной тишине, затопившей меня после пробуждения, уши вдруг уловили то, что мозг до этого упорно отсеивал как незначительный фоновый шум. Низкий, непрекращающийся, многоголосый гул, доносившийся снаружи. Он всегда был здесь, сочился сквозь толщу стен и плохо пригнанную раму, но тело видимо к нему привыкло настолько, что перестало замечать его, как не замечает биения сердца. А теперь, когда моё внимание обострилось до предела, я понял: этот рокот, шёл именно из окна.

Само оно было «косящатым». Рама из дуба, почерневшего от времени и непогоды, была плотно вставлена в каменный проем. Вместо стекла — слюда. Мусковит, как услужливо подсказала моя внутренняя энциклопедия. Тысячи мелких, неровных пластинок, сшитых между собой тонкой медной проволокой в сложный, похожий на пчелиные соты, узор. Сквозь них мир казался раздробленным на сотни желтоватых, мутных, переливающихся осколков. Нереальным. Иллюзорным. Но мне нужна была правда.

Я осмотрел запоры. Никаких шпингалетов или привычных ручек. Тяжелые железные костыли, вбитые в пазы рамы и стены. Но в апреле рамы «выставляли» на все лето, для просушки и чистки стен. Я присмотрелся. Замазка на основе мела и олифы по краям рамы была аккуратно подрезана ножом. Слуги уже начали готовить покои к весне. Они сделали за меня половину работы.

Я уперся босыми ногами в ледяной подоконник, а спиной — в противоположный край ниши. Мое детское тело было жалким и слабым, но я знал законы физики и теорию рычагов получше любого из здешних плотников. Я не дергал. Я давил. Всем телом, равномерно, плавно наращивая усилие. Миллиметр за миллиметром тяжелая рама начала поддаваться. Из щелей посыпалась серая, высохшая за зиму пакля, ее пыль защекотала в носу.

Еще одно усилие, всем весом. Скрежет дерева о камень прозвучал в гробовой тишине комнаты как выстрел из аркебузы.

Рама качнулась и начала медленно заваливаться внутрь. Я подхватил ее, чувствуя пальцами холод кованого металла, шероховатость слюдяных пластинок и занозистую грубость дерева. Тяжелая. Для восьмилетнего ребенка — почти неподъемная. Кряхтя от напряжения, я медленно опустил ее на лавку, прислонив к стене.

И в лицо ударил воздух.

Это был не просто воздух. Это был концентрированный раствор весны, истории и смертельной опасности. Густой, влажный, он нёс в себе острый запах талого снега, мокрого камня и свежей извёстки. Запах конского пота и навоза из конюшенного двора. Кислый, едкий дух дыма из сотен печей, смешанный с теплым, пьянящим ароматом свежеиспеченного хлеба из государевых пекарен. Сквозь эту мешанину пробивались и звуки: далекий, мелодичный перезвон колоколов на Иване Великом, скрип несмазанного колеса телеги, грубая брань возницы и редкий лай собаки. И подо всем этим — низкая, мощная, басовая нота пробуждающейся реки, запах сырой земли и прелой прошлогодней листвы. Это был запах жизни. Настоящей, грязной, жестокой и прекрасной жизни, ворвавшейся в мой позолоченный склеп.

Я стоял в глубокой нише окна, босыми ногами ощущая ледяное, почти живое дыхание камня, поднимавшееся от широкого, в толщину стены, подоконника. Этот холод не был мертвым, пассивным; он полз вверх, проникал сквозь кожу в самые кости, словно древнее существо, обитавшее в кладке стен, медленно выдыхало зиму. Тонкая ночная сорочка из грубоватого выбеленного льна, едва доходившая до колен, совершенно не спасала от этого пронизывающего холода, заставляя кожу мгновенно покрываться жесткой, колючей гусиной кожей.

В этой глубокой амбразуре, устроенной не для мечтательного созерцания луны, а для тяжелой пищали или арбалета, ничто не отделяло меня от бездны. Черный, влажный, хищный рот ночи за стенами Набережной палаты дышал прямо в лицо. А это была именно она — моя золоченая клетка, мое почетное узилище с расписными сводами и слюдяными окошками, с видом на реку и на всю ту бурную, неведомую, непостижимую жизнь, что