Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах
Помнил споры о политике на кухнях коммунальных квартир, когда соседи ссорились из-за Хрущёва, из-за целины, из-за кукурузы. Помнил очереди за колбасой с пяти утра, за импортными сапогами, за мебельным гарнитуром. Помнил первомайские демонстрации — красные флаги, лозунги, духовой оркестр — и похороны Сталина, когда люди давились в толпе, плакали навзрыд, падали в обморок.
Помнил войну — не одну, а несколько, в разных ролях, в разных местах: был пехотинцем, был морским пехотинцем, был королевским мушкетёром, был сапёром, был артиллеристом, был партизаном. Помнил голод — настоящий голод, когда желудок сводит, когда ешь траву, кору деревьев, — помнил изобилие застолий, когда стол ломится от еды, когда пьют и гуляют до утра. Помнил страх — холодный, парализующий страх. Помнил безудержную храбрость — когда тебе уже нечего терять и ты отринул всё мирское.
Каждая жизнь оставляла след, глубокий, неизгладимый, каждый опыт впечатывался в мою душу, как клеймо раскалённым железом. Я переставал понимать, где заканчивается моя собственная личность — та, что была до этого кошмара — и начинаются эти чужие судьбы, навязанные мне. Они заполняли меня, как вода заполняет сосуд, вытесняли того, кем я был раньше, размывали границы моего «я».
И конца этому не было. Абсолютно никакого конца. Жизни продолжали сыпаться, одна за другой, безостановочно, безжалостно, как снег в метель.
Прекратилось это бесконечное мучительное падение в чужие судьбы только в тот момент, когда я всерьёз, искренне посчитал, что слова существа о вечных муках уже воплотились в реальность для меня, что это и есть моё наказание, и оно будет длиться вечно, без конца, без передышки. Когда я окончательно потерял счёт прожитым жизням — было их пятьдесят? Сто? Двести? — когда они слились в один непрерывный поток существования, когда перестал сопротивляться этому потоку, перестал цепляться за остатки своей личности. Когда смирился с тем, что это моя участь, мой крест — вечно проживать чужие жизни, не имея своей собственной, быть лишь сосудом для чужого опыта, — только тогда, внезапно, как обрывается натянутая струна, всё остановилось.
Тишина обрушилась на меня, как снежная лавина, накрыла с головой и полностью поглотила.
Глава 2
Тишина была абсолютной, всеобъемлющей, такой плотной, что казалось — её можно потрогать руками, зачерпнуть пригоршней и ощутить её тяжесть. Впервые за — сколько там было? — десятки, сотни, тысячи жизней, я не слышал ничего, кроме едва различимого свиста собственного дыхания. Ни единого отголоска, ни малейшего эха чужих мыслей, что прежде назойливым, неумолкающим роем лезли в сознание, нарушая его границы, стирая саму суть моего «я». Не было чужих воспоминаний, которые веками наслаивались друг на друга, точно мокрые пергаменты, путались, сплетались в невообразимый, гордиев узел боли, радости и отчаяния. Не было этого бесконечного, неостановимого потока чужого опыта, заливавшего меня, как ледяная вода заливает пробитый трюм тонущего корабля, медленно, неотвратимо и неумолимо опускающегося в бездну, где давление способно расплющить сталь.
Теперь не было ничего. Пустота. Блаженная, стерильная, спасительная пустота. Я существовал. Просто существовал, здесь и сейчас. Одна личность, одно тело, одно сознание. Никаких посторонних голосов в голове, никаких неконтролируемых наплывов чужих эмоций — ни внезапной эйфории солдата, идущего в самоубийственную атаку, ни ледяного ужаса ведьмы, которую тащил на костёр. Никакого раздвоения, растроения, расщепления сознания на миллионы враждующих осколков, каждый из которых считал себя целым.
Сознание, точно перегретая до тягучего, смолянистого состояния субстанция, с неимоверным, рвущим жилы усилием вползало обратно в тесную, унизительную темницу черепной коробки. Оно отчаянно цеплялось за безвременье, за ту абсолютную, невыразимую пустоту, не желая вновь проваливаться в эту узкую клетку из плоти и костей. Последние мгновения — или то были эпохи? — всё ещё отдавались в затылке оглушающим, вибрирующим эхом.
Там, в первозданном ничто, из которого меня так бесцеремонно выдернули, на меня взирало нечто. Колоссальное, многоглазое, но при этом абсолютно безликое, не имеющее ни формы, ни контуров. Оно было соткано из самой ткани пространства-времени, и его ледяное, вселенское равнодушие было страшнее любой самой изощренной ненависти, любой самой праведной ярости. Оно не судило, не наказывало, даже не проявляло праздного любопытства — оно просто наблюдало, с тем отстраненным, брезгливым вниманием, с каким ученый-энтомолог наблюдает за копошением муравьев в муравейнике, который он собирается залить кипятком для чистоты эксперимента.
За долю секунды, которая для меня растянулась в пытку длиной в вечность, перед моим внутренним взором пронеслись тысячи жизней и миллионы судеб. Я не был их участником, нет. Я был единственным зрителем в бесконечном, не имеющем ни начала, ни конца кинотеатре человечества, намертво прикованным к креслу. Я ощутил на губах соленый, горьковатый привкус пота, смешавшегося с едкой каменной пылью, когда египетский каменотес мозолистыми, растрескавшимися пальцами вытирал лицо под палящим солнцем Гизы. Я чувствовал, как вибрация от крупнокалиберных пулеметов сотрясает фюзеляж, когда пилот штурмовика «Штука» до упора вжимал в пол педаль и сжимал гашетку, глядя, как огненные змеи трассеров вгрызаются в сочную зелень зарослей где-то под Белгородом.
Я задыхался от сухих, разрывающих грудь рыданий вместе с матерью, склонившейся над пустой колыбелью в зачумленном средневековом Париже, и смрад болезни, смерти, нечистот и отчаяния стоял в моем собственном горле. Я познал спокойную ярость римского легионера в Тевтобургском лесу, ощущая, как его короткий гладиус с хрустом входит в тело германца. Я разделял холодный, стерильный восторг инженера в накрахмаленном белом халате, разглядывающего под электронным микроскопом безупречную, почти божественную геометрию кремниевой пластины, где целый рукотворный мир умещался на кончике иглы.
Неисчислимый, необъятный массив данных: миллионы запахов, от тончайшего аромата цветущей сакуры, который вдыхал дайме рядом с молодой гейшей перед встречей с сёгуном, до густой вони скотобойни в Чикаго начала двадцатого века; калейдоскоп тактильных ощущений, от обжигающего прикосновения к раскаленному металлу в кузнице до прохладной нежности шелка на коже китайского учёного; грохот тригонометрических формул, воздушных балетных па, сухих строк боевых уставов и вычурных рецептов давно забытых блюд. Всё это рухнуло в мой новообретенный разум мертвым, неподъемным грузом, гигантской библиотекой без каталога и системы, где