Шестой разряд - Андрей Вершинин

Потолок был жёлтый.

Краснов лежал и смотрел на него. Не думал ничего — просто смотрел. Потолок был жёлтый, в углу за батареей шла трещина, и по этой трещине он когда-то умел определять, сколько времени до подъёма: если в трещине темно — ещё ночь, если серо — скоро шесть. Сейчас было серо.

Он это знал. Он знал этот потолок.

Это было первое, что он понял — что знает потолок. Второе — что потолок неправильный. Потолок должен быть белый, ровный, с маленьким пятном от протечки над левым плечом. Фрау Бауэр из домоуправления обещала закрасить ещё в феврале. Не закрасила.

Краснов моргнул.

Трещина была на месте. Батарея шипела — тихо, привычно, как она шипела всегда зимой, когда давление в системе падало. За стеной храпел Колян. Сквозь занавеску — серый свет двора, фонарь ещё горел, значит не позже шести.

Он поднял руку и посмотрел на неё.

Рука была его. Он её знал — широкая ладонь, короткие пальцы, въевшаяся в кожу у основания большого пальца окалина от того случая на фрезерном, когда он стоял не там. Но суставы были другие. Гладкие. Без узлов, которые в холод ныли так, что с утра не сразу разогнёшь. Кожа была другая — плотная, не старая.

Краснов сел.

Голова привычно качнулась — вчера пили. Не сильно, по советским меркам даже умеренно, но утром всё равно чувствовалось: тяжесть за глазами, сухость во рту, желание лечь обратно. Он это знал тоже — это похмелье, это его похмелье, его тело знало его хорошо. Но под похмельем было что-то ещё: ощущение, что он вернулся из очень долгой поездки и не может сразу вспомнить, где у него что лежит.

Колян перестал храпеть, повернулся к стене, засопел.

Краснов встал.

Пол был холодный — он забыл тапочки под кроватью, нащупал их ногой, сунул ноги. Прошёл к умывальнику — в комнате был умывальник, маленький, с облупившейся эмалью, холодная вода только. Открыл кран. Наклонился. Посмотрел в зеркало.

Долго смотрел.

Из зеркала смотрел он — двадцать шесть лет, тёмные волосы, не мятые, а просто взъерошенные, тёмные круги под глазами. Худое лицо, которое он помнил по старым фотографиям. Карточка с ноября 1977-го, они с Коляном на заводском празднике, он там именно такой — худой, немного исподлобья, с папиросой. Карточка осталась у Риты. В Тольятти. Или нет — они же уехали, забрали всё. Где карточка теперь — в какой-то коробке в Ингольштадте, в кладовке.

Краснов провёл ладонью по лицу.

Я умер, — подумал он. Первая мысль, ясная и спокойная. Я умер в цеху, сердце, мне было шестьдесят пять. Курт был рядом. Кажется, Курт.

Вторая мысль пришла сразу за первой, без паузы:

Нет. Хуже.

В умывальной в конце коридора было холоднее, чем в комнате. Кафельный пол, четыре раковины, одно зеркало длинное с трещиной посередине. Кто-то уже был — шумела вода в кабинке, кто-то из ранней смены. Краснов умылся, почистил зубы. Зубная щётка висела на своём крючке — второй слева, это он знал, тело знало. Много чего знало тело. Оно знало этот коридор, эти раковины, этот запах хлорки и мыла. Оно помнило, где стоять, чтобы не задевать дверь кабинки. Оно знало, что после умывания надо идти налево, потом прямо, потом вниз по лестнице и через двор в столовую.

Краснов шёл и думал.

Думал методично, как привык думать за станком, когда работа шла сама и голова была свободна. Факты. Что есть факты.

Факт первый: он в общежитии завода, в комнате с Коляном Ветровым, в городе Тольятти. Он это знает — тело знает, и он сам знает, это не противоречит одно другому.

Факт второй: на дворе март 1977 года. Это он вычислил из мелкого — из отрывного календаря на стене (он глянул, проходя мимо: 14 марта, понедельник), из вчерашнего разговора, который всплыл в памяти: Колян жаловался, что в субботу не дали отгул, хотя обещали, и теперь неделя будет длинная. Из того, как выглядел двор — снег ещё лежал, но уже серый, весенний, с проплешинами.

Факт третий: он — Виктор Семёнович Краснов, токарь третьего разряда цеха механообработки номер три, двадцать шесть лет. Это его тело. Это его жизнь, которую он прожил и помнит. И одновременно это жизнь, которую он прожил и забыл, потому что потом была другая жизнь, длиннее и тяжелее.

Факт четвёртый, самый неудобный: он помнит обе.

Столовая была открыта. Запах — перловая каша, хлеб, компот из сухофруктов. Этот запах Краснов помнил хорошо — из первой жизни. Он тридцать лет ел немецкую еду, хорошую, сытную, но этот запах иногда снился. Теперь снился наяву.

Он взял поднос. Встал в очередь. Впереди двое из литейного — он их не знал по именам, но лица были знакомые, фоновые. За спиной кто-то обсуждал вчерашний хоккей. ЦСКА выиграл, это он помнил — не потому что следил за хоккеем, а потому что Колян вчера ругался: болел за «Крылья», «Крылья» проиграли.

Каша. Хлеб. Компот.

Он сел у окна. За окном был заводской двор — серый, мартовский, с лужами там, где снег уже сошёл. Вдали — корпуса. Трубы. Огни. Завод работал в три смены, завод никогда не останавливался, завод был вечный, как казалось.

Как казалось, — повторил он про себя.

В 1991-м завод не остановится, но что-то в нём сломается. Не сразу, постепенно. Краснов видел это из Германии — читал в газетах, слушал по радио, смотрел по телевизору. АвтоВАЗ выживет — но цена выживания будет плохая. Бартерные схемы, долги, криминал, машины которые всё хуже и хуже, инженеры которые уходят, потому что платить нечем. Он это видел. Он уехал раньше, чем увидел худшее, но понял по траектории — куда всё идёт.

Краснов ел кашу и думал.

Он не думал — почему это со мной случилось. Этот вопрос он отложил сразу: ответа нет, вопрос бесполезный. Он думал о другом.

Что у него есть.

Цех открывался в половину восьмого. До половины восьмого оставался час, Краснов вернулся в комнату, разбудил Коляна — тот всегда просыпал, если не разбудить — и пошёл одеваться.

Спецовка висела на крючке. Он её узнал — правый карман зашит после того, как оторвался, зашит криво, белой ниткой по синей ткани. Он надел. Застегнул. Взял рукавицы.

Колян