Шестой разряд - Андрей Вершинин

Это было достаточно на первый день.

Завод закроет смену в 1991-м с убытком в миллиард, — подумал он перед тем, как закрыть глаза. — Я это знаю. Больше никто здесь не знает.

Пока.

Резец он взял в среду.

Не в Tuesday — он поймал себя на немецком слове и одёрнул: здесь не вторник, здесь среда, здесь по-русски. Это было мелкое, но неприятное: иногда из-под советского всплывало немецкое, как всплывает что-то со дна, когда долго стоишь в воде. Слова, обороты, единицы измерения. Он думал «ноль-пять миллиметра», а перед глазами стояло «0,5 mm» латиницей. Думал «смазочно-охлаждающая жидкость» и слышал «Kühlschmierstoff». Это надо было контролировать. Пока — контролировалось.

Резец он взял в инструментальной кладовой у Валентины Степановны — она сидела в будке за сетчатым окошком, выдавала инструмент по требованиям, записывала в журнал. Стандартный проходной упорный, Т15К6, новый, из последней партии. Валентина Степановна записала, не подняв головы. Краснов взял резец и пошёл на участок.

На участке был обеденный перерыв — рабочие разошлись, станки стояли. Он сел на верстак, достал оселок. Оселок был его личный, он его купил ещё в первой жизни — или в этой, тело помнило, что купил, когда — не помнил. Оселок был хороший, двусторонний, зернистость подходящая.

Он взял резец и начал точить.

Думать за оселком было удобно. Руки работали сами, внимание — наполовину на угол заточки, наполовину свободно. Он думал методично: что он знает, чего не знает, что из этого полезно и что — нет.

Что он знает точно.

Технологию — знает хорошо. Двадцать пять лет на немецком заводе дали ему то, чего не давало советское ПТУ: не просто умение работать на станке, а понимание, почему именно так, а не иначе. Режимы резания, геометрия инструмента, допуски и посадки, контроль качества — он знал это как знают язык, на котором думают, а не на котором говорят с иностранцами. В Ингольштадте он сначала делал руками, потом его начали учить головой — немцы любили, чтобы рабочий понимал процесс, а не только выполнял операцию. Это понимание осталось.

Советское производство он тоже знал — из первой жизни, восемь лет до эмиграции. Знал его изнутри: как оно устроено, на каких компромиссах держится, где у него прочность, а где трещины. Он знал, что плановая система умеет делать одно хорошо — гнать объём. Объём она гнала. Качество — нет, потому что качество не измерялось планом. Это не было секретом, это было структурой.

Историю он знал приблизительно. Из газет, из разговоров, из того, что слышал и читал в Германии про распад СССР. Крупными мазками: Афганистан начнётся в 1979-м, Олимпиада в 1980-м, Андропов и Черненко — коротко и быстро, потом Горбачёв, перестройка, 1991-й. Детали — нет. Он был рабочим, не политиком, советские газеты читал вполглаза, а немецкие про СССР писали мало и неточно. Политика для него была белым пятном. Это могло быть проблемой — или не быть, он пока не понимал.

Завод он знал плохо. Это было важное открытие первых трёх дней: реципиент знал свой цех и почти ничего за его пределами. Кто директор завода — Краснов помнил фамилию, читал в многотиражке. Как устроена цепочка от заготовки до конвейера — приблизительно, на уровне разговоров в столовой. Технологические связи между цехами, узкие места производства, где реально теряют качество и где — только на бумаге — всё знал про Audi, ничего не знал про ВАЗ. Это надо было исправить. Медленно, незаметно, не вызывая вопросов.

Резец был почти готов. Он провёл пальцем по режущей кромке — осторожно, подушечкой. Угол правильный. Радиус при вершине — чуть подправить.

Чего он не знает.

Людей — почти не знал. Это было хуже всего. В цеху тридцать семь человек, он помнил лица, помнил некоторые имена — реципиент знал их, и это знание было в нём, но неглубоко, как знают соседей по лестничной площадке: здороваешься, знаешь имя, больше ничего. Кто из них умеет работать хорошо и знает об этом, кто умеет и не знает, кто не умеет и знает, кто не умеет и не знает — этого он не знал. Это надо было понять.

Гаврилов — он начинал понимать. Три дня наблюдения дали картину: мастер был из тех, кто не говорит лишнего и замечает всё. Это хороший тип. С таким человеком можно работать, если не делать глупостей.

Фомин — знал меньше. Видел его дважды: один раз издали, когда тот разговаривал с бригадиром, один раз близко, когда проходил по цеху. Лицо закрытое, движения аккуратные. Человек, который давно научился не показывать, что думает. Это сложнее.

Остальные — пока контуры.

Краснов снял резец с оселка. Провёл по нему пальцем ещё раз. Хорошо. Лучше, чем было.

Он поставил резец на место — не на полку, а прямо в суппорт, выставил по лимбу. Включать не стал — перерыв ещё не кончился. Просто смотрел на него.

Был ещё один вопрос, который он не задавал вслух, но который был.

Что с Коляном.

Колян Ветров, двадцать восемь лет, добродушный раздолбай с третьим разрядом и привычкой всё откладывать на потом. Краснов его знал — реципиент знал его хорошо, четыре года в одной комнате. И он сам знал — из той жизни, краем: Колян остался в Тольятти, они с Ритой уехали в 91-м, и через несколько лет до него дошло через общих знакомых, что Колян пьёт серьёзно. Не просто выпивает — пьёт. Дети уехали, жена ушла. Один в той же комнате в той же общаге, потому что квартиры не дали, не успел, не получилось.

Краснов это знал. Колян не знал ничего.

Он думал об этом без особенного надрыва — просто как о факте, который есть. Что с ним делать — не знал. Нельзя сказать человеку: через пятнадцать лет ты сопьёшься, сделай что-нибудь сейчас. Даже если бы можно было сказать — Колян бы не поверил. Люди не верят в своё будущее, когда оно плохое. Особенно в двадцать восемь, особенно когда сейчас ничего не болит.

Можно было другое. Можно было быть рядом — не навязчиво, не поучительно, просто рядом. Этого Краснов пока не умел формулировать точнее. Рядом — и посмотреть, что из этого выйдет.

В цехе зашумело — кончился перерыв, рабочие возвращались. Краснов слез с верстака, занял место у станка. Включил.

Результат он почувствовал на второй детали.

Первая — как обычно, пока