Пятиборец 2 - Алим Онербекович Тыналин
Чистый конкур на жеребьевочной лошади на этом старте сделал только я один. По конкуру у меня был лучший результат, и отрыв в общем зачете стал таким, что догнать меня за оставшиеся два вида уже стало почти невозможно.
У бровки поля стояли тренеры. Динамовский, что готовил Воронова, смотрел на мою езду, сложив руки, не отрывая глаз. Какой-то районный выскочка, из ПТУ «Трудовых резервов», пятнадцатилетний пацан чисто проводит лошадь там, где остальные сыплются.
После конкура мы отправились на тир. Стреляли из малокалиберной, лежа.
Тут я брал свое всегда, у меня хорошая школа, твердая рука, поставленная напильником и станком, жесткий хват без дрожи. Набил сорок семь из пятидесяти, лучший результат дня. Отрыв вырос еще больше.
Напоследок забег на полтора километра. Эту дисциплину мы заранее отдали Воронову, по плану, на чистой дистанции он сильнее, у него подготовка лучше.
Он и выиграл забег, ушел вперед метрономом, как зимой. Я держал свой темп по раскладке, интервальная тренировка дала прибавку в силах, я пришел не в середине, как в прошлый раз, а третьим, отдав лидеру уже не пятнадцать секунд, а восемь.
Но это уже ничего не решало. Запас, набранный фехтованием, конкуром и стрельбой, бег перекрыть не мог.
Протокол зачитывали в фойе, у того же стенда. Главный судья назвал суммы по местам. Первым огласил мою фамилию.
Первое место по области, по полному пятиборью. Кубок и грамота.
В фойе вышло короткое замешательство. Фаворит, динамовский Воронов, остался без призового места, его свалили конкур и фехтование, два вида, которых он толком не знал.
А выиграл неизвестный парнишка из района, взявший не лучшим результатом в одной отдельной дисциплине, он не был быстрейшим в беге или сильнейшим в воде, а тем, что собрал все пять дисциплин без провала. Не сыпался на переходах.
Тренеры стояли группой у стенда. Динамовский подошел к Крюкову, кивнул на меня и спросил негромко, я слышал краем уха:
— Откуда этот парень? Кто ему ставил фехтование и конкур? Это не районная школа.
Крюков ответил ровно, как отвечал всегда:
— Сам ставил. Парень головой берет.
Он не стал объяснять ни про периодизацию на тетрадном листе, ни то, чего сам не понимал в этом пятнадцатилетнем пацане. Забрал у меня кубок, посмотрел секунду, как зимой смотрел на грамоту, и вернул в руки.
— Цифры перепишешь в автобусе, — сказал он. — Поехали.
На обратном пути я открыл тетрадь. Пять граф, все заполнены, с местами и результатами. Внизу страницы Крюков своей рукой, когда брал тетрадь глянуть, уже подписал карандашом одно слово, без пояснений: «область взял».
Дорога шла та же. За окном тянулись черные весенние поля, талая вода в низинах, перелески уже с первой зеленью по опушкам.
После области меня заметили. Не сразу, но молва в спортивном мире распространяется быстрая.
К лету по «Трудовым резервам» уже знали, что в Сердобске у Крюкова растет пятиборец, который на первом же областном старте обошел всех, взяв конкуром и фехтованием. На районные и кустовые соревнования стали приезжать смотреть на меня. Имя пошло по картотекам тренеров.
Но за победой пошел и тот год, о котором в грамотах не пишут. Год ровной, тяжелой, не всегда благодарной работы.
Сперва я уперся в плато по бегу. Зимние интервалы дали быструю прибавку, я отыграл у Воронова семь секунд, а дальше встал.
Сколько ни добавлял отрезков, секундомер показывал одно и то же, неделя за неделей. Я знал по прошлой жизни, отчего так, организм адаптировался к нагрузке, привык, перестал отвечать на раздражители.
Лекарство от этого не увеличивать нагрузку, а смена раздражителя, длинные кроссы взамен отрезков на месяц, потом темповый бег, потом снова интервалы, но уже иначе. Я переписал план и сменил блок.
Крюков смотрел недоверчиво, привык, что нагрузку наращивают, а не меняют. Но через три недели секундомер сдвинулся с мертвой точки, плато прошло.
Потом перегруз. По весне я взял слишком плотно, не дал телу разгрузки после области, и оно реагировало.
Сперва вялость по утрам, тяжелые ноги, пульс в покое поднялся на пять ударов я мерил каждое утро, не вставая с койки, два пальца на шее и взгляд на секундную стрелку ходиков. В прошлой жизни это называли перетренированностью, в семьдесят втором году в районе такого слова не знали, гоняли через «не могу» и ломали ребят пачками.
Я снял нагрузку на неделю сам, против воли Крюкова, оставил только легкие прогулки и сон. Пульс вернулся. Тело пошло дальше.
Травмы тоже были, без них никак. Потянул заднюю поверхность бедра на ускорении в мае, рванул холодным, не докрутив разминку, слишком спешил.
Боль резкая, мышца встала колом. Тут уже не схитришь и не уговоришь, десять дней пришлось сидеть без бега, прикладывал лед в первые сутки, потом тепло, легкое тянущее восстановление.
Я не стал гнать через боль, как гнал бы любой пятнадцатилетний на азарте, слишком хорошо знал из той жизни, чем кончается порванная на соревнованиях мышца. Переждал, восстановил и осторожно вышел на дистанцию. На стрельбе и фехтовании в эти дни добирал то, что нельзя взять в беге.
Как-то на станке рассек ладонь под большим пальцем, неделю после этого держал рапиру с забинтованной рукой. В другой раз плечо ныло после конкура, отбитое о высокую холку чужой лошади.
Все по мелочи, все в рабочем темпе. Тело пятнадцатилетнего подростка быстро восстанавливалось, это и выручало. То, что в прошлой жизни в сорок лет заживало месяц, тут затягивалось за неделю.
Тетрадь под матрасом распухла неимоверно. Столбцы цифр по пяти видам. Пульс по утрам. Графы плато, отмеченных карандашом. Кривая шла вверх не гладко, а ступенями, рывок, остановка, опять рывок. Но шла.
В конце августа в красном уголке общежития поставили смотреть Мюнхен.
Красный уголок это длинная комната на первом этаже, с кумачовым плакатом во всю стену, портретами, стопкой газет «Советский спорт» на подоконнике и графином на столе под скатертью.
В углу, на тумбе, черно-белый телевизор «Рекорд», с круглой ручкой переключателя каналов и салфеткой поверху. Антенну выправляли всем миром, ловили картинку из Пензы, она временами рябила и плыла полосами.
К началу пятиборья набилось человек двадцать. Притащили стулья из учебных классов, кто опоздал, тот стоял у стены и сидел на подоконнике. Курили в форточку. Болели за наших.
Я сел в последнем ряду, у стены, с тетрадью на коленях и карандашом. Не болеть, а работать.
Пятиборье в Мюнхене шло пять дней, по каждому виду в день, без выходных. Сначала