Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

— Может, поступит, а может, и нет. Аппаратура на складе в Минске. Это западное направление, а железные дороги сейчас в первую очередь будут заняты воинскими перевозками. Война, Тарас Петрович.

— Война, да. Но план никто не отменял, товарищ Шереметьев! В чём вы видите проблему?

— В доставке, — мне это начинало надоедать. — И об этом я тоже писал. Железная дорога может быть занята. Транспорт может быть…

— С чего это ради⁈ — Савченко аж руками всплеснул. — Вы сводку читали, лаборант? — он потряс лежавшей на краю стола «Ленинградской правдой». — Вот эту сводку, на первой странице⁈

— Читал.

— Плохо читал! — и Тарас Петрович с чувством процитировал: — «Со второй половины дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточённых боёв противник был отбит с большими потерями. Только в гродненском и кристынопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец, первые два в 15 км и последнее в 10 км от границы…» Что вам тут неясно, товарищ Шереметьев? Какие у вас основания думать, что нашей аппаратуре что-то может угрожать?

— Мне всё ясно, Тарас Петрович. Я не спорю со сводкой. Я говорю о доставке оборудования. Если бы оно уже прибыло в Ленинград, тогда вопросов нет. Если же оно ещё в пути, возникает риск всяких случайностей. Превратности войны. Тарас Петрович, хорошее планирование всегда ведётся с учётом возможных осложнений. Иначе это не планирование, а надежда на удачу. Товарищ Сталин предостерегал нас насчёт «головокружения от успехов», и на Семнадцатом съезде партии об этом тоже говорил, что обстановка сложная, нужно быть готовыми к неожиданностям. Вот я и стараюсь быть готовым.

Савченко вновь стащил с носа очки, принявшись яростно их протирать, хотя они в этом совершенно не нуждались.

Я прекрасно понимал, что сидящий передо мной Тарас Петрович Савченко не тупой чиновник и не карикатурный бюрократ-крючкотвор со страниц «Крокодила» — он просто человек своей эпохи. Он видел тридцать седьмой год, видел, как исчезают начальники, видел, как человеческие жизни ломались из-за небрежно оформленной бумаги.

И сделал единственно возможный вывод — всё должно быть по инструкции. Так безопаснее — и для института, и для дела, и для него самого.

— Вы ссылаетесь на то, что идёт война, — выдавил он кое-как. — Но война далеко и на границе. Противник отброшен с большими потерями, наши войска, наша Красная Армия наносит ему поражение, продвижение врага — под лупой не разглядишь. Так откуда у вас эти сомнения, а?

В кабинете повисла тишина, даже бедолага Сальников перестал сопеть.

Я посмотрел на газету, на заголовок внизу страницы, где помещалась сводка; люди читали её сегодня и искренне радовались.

В этот миг ещё никто не понимал масштабов происходящего — ни те, кто сводку читал, ни те, кто составлял, и даже ни те, кто подписывал.

— Тарас Петрович, — сказал я наконец, — я не утверждаю, что поставка сорвётся.

На самом деле она, само собой, сорвётся — потому что немецкие танки очень скоро окажутся на минских окраинах.

— Но допускаете это! — кипятился Савченко.

— Всё очень просто, — я глядел ему прямо в глаза. — Главк может нас пожурить за нарушение плана по установке новой аппаратуры, а может отнестись совсем иначе, если мы вообще остановим производство.

Это он должен понять. За невыполнение какого плана будут сильнее бить?..

— Если аппаратура придёт через неделю, вы сможете сказать, что перестраховались, зато производство не остановили. Если же она вовсе не придёт, а старую мы уже разберём, то объяснять придётся уже другое — почему сами лишили институт действующих мощностей?

Я сделал паузу.

— За какой вариант вас сильнее спросят, Тарас Петрович? К тому же отец мне рассказывал, как в Гражданскую нужный эшелон с деталями три недели гоняли по станциям. Никто его не терял нарочно. Просто каждый считал свой груз самым срочным. И в мирное время такое случалось, а сейчас тем более случиться может.

— И что вы предлагаете? — проговорил он наконец, явно против воли.

— Ничего сложного, — я пожал плечами. — Всё изложено в поданной докладной записке. Старые автоклавы не трогать до тех пор, пока новые не поступят. И, даже когда демонтируем, во вторцветмет не отправлять, пока мы не проведём пусконаладочные работы, пока не испытаем и не подпишем акт о приёме в эксплуатацию.

— А если оборудование придёт через неделю?

— Тогда мы потеряем неделю. А вот если не придёт совсем, то потеряем производство.

Сальников аж дёрнулся на своём стуле, обливаясь пóтом.

Савченко же долго молчал, потом в очередной раз снял очки, очень аккуратно устроил их на столе, напротив чернильниц-автоклавов. Их-то заменить куда проще, чем настоящие…

— Странный вы молодой человек, Шереметьев.

— Почему же, Тарас Петрович?

— Потому что все вокруг сейчас рассуждают о том, как будем немца бить, а вы, — он помахал листом с нашей запиской, — вы рассуждаете о том, что случится, если что-нибудь пойдёт не по плану.

— Потому что если всё пойдёт по плану, я окажусь перестраховщиком, — пояснил я. — А если нет, у нас хотя бы останется чем работать.

Савченко долго смотрел на меня, потом взял красный карандаш и на нашей докладной вывел новую резолюцию:

«Демонтаж временно приостановить до поступления новой аппаратуры. Тов. Сальникову обеспечить сохранность оборудования. Тов. Лебедеву представить предложения о возможном использовании».

Капитон Иваныч едва слышно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. А я в этот момент понял, что выиграл этот день.

Всего один.

Но ведь иногда победа начинается именно с малого — с одного выигранного дня.

Институт я покинул уже под вечер. Дел было невпроворот — запасы, запасы, запасы, где брать зимой топливо, что у нас с котлами, подойдут ли для торфа — нет, не подойдут, нужны переделки; берём на карандаш, составляем списки…

В кармане лежали сложенный лист с первыми пометками по культурам, список для завтрашней записки Шаркову и главное — понимание, что автоклавы пока стоят.

Именно пока.

Сальников затаился, Савченко прикрылся резолюцией, Лебедев теперь тоже был втянут в дело. Значит, следующий удар придёт не сразу. Этим и надо было пользоваться. До завтра мне требовалось решить три вещи: дом, запасы и убежище. Институт