Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

А сейчас он — человек, который через несколько месяцев станет одной из ключевых фигур всей истории с пищевыми дрожжами.

Впрочем, последнее знал только я.

Я поднялся из-за стола.

— Сидите, сидите, — сказал Шарков. — Это я к вам пришёл, а не наоборот.

Он прошёлся вдоль шкафов, скользнул взглядом по раскрытому журналу, затем остановился возле меня.

— Значит, это вы сегодня спасали автоклавы?

— Скорее, мешал их ломать, — я пожал плечами.

— Скромно, — заметил Шарков.

— Зато ближе к истине. Автоклавы вполне крепкие, надёжные, проработают ещё не один год. А нам они понадобятся — все, какие только возможно.

— Мешали ломать, — повторил Шарков. — Хорошее начинание. А теперь, как погляжу, мешаете спокойно храниться коллекции? Каталог-то вы зачем изучаете? Вы разве микробиолог?

— Хочу понять, какие культуры можно быстро проверить и масштабировать хотя бы лабораторно.

Шарков внимательно на меня смотрел.

— Масштабировать? Лаборант товарищ Шереметьев, широковато вы берёте.

— Пока я только смотрю журнал, — я не отвёл взгляда.

— Вот как? — Шарков поднял бровь. — И вы мне можете что-нибудь рассказать о… — он склонился над каталогом, — ну хотя бы вот об этой культуре?

— Torula utilis? Она вас интересует, Василий Иванович?

— Именно.

Я посмотрел и заставил себя не торопиться с ответом. Слишком подробный ответ мог насторожить сильнее незнания.

— Насколько помню, культура перспективна для выращивания на древесных гидролизатах. Обычные хлебопекарные дрожжи с пентозами работают хуже. А здесь, если подобрать условия, можно получить приличную биомассу.

Шарков выпрямился и внимательно посмотрел на меня.

— Так-так. Продолжайте, пожалуйста.

— Растут быстро, довольно неприхотливы, белка дают много. Если нужна именно дрожжевая биомасса, а не спирт, то культура весьма перспективная.

— Для чего перспективная? — Шарков глядел на меня в упор, очень пристально.

— Для кормовых целей прежде всего. Ну и… — я слегка пожал плечами, — вообще для получения пищевого белка.

— Пищевого?

— А почему нет? Дрожжевая масса вполне съедобна. Конечно, вкус так себе, но если говорить о питательной ценности…

— Вам это в техникуме рассказывали? — Шарков продолжал смотреть на меня с возрастающим интересом.

— Частично там, остальное сам читал. Самообразование, библиотеки…

Ну да, библиотеки, только лежали они в будущем и оставалось до них ещё целых полвека.

— И что же вы думаете об этой коллекции?

— Пока обнаружил, что культур у нас больше, чем я ожидал, но всё-таки разнообразия не хватает. Кроме того, многие из них не велись постоянно, а проверялись согласно графику. Так что будем надеяться, что большинство из них жизнеспособны.

Шарков поднял бровь, нахмурился.

— Как-то странно вы рассуждаете всё-таки, товарищ Шереметьев.

— Да чего ж тут странного, Василий Иванович, — вполне может случиться так, что запись есть, а культура — тю-тю. Не пересеяли вовремя, пробирку на столе забыли, опрокинули, разбили — да мало ли? Знаете ведь, как оно в лабе…

Я мысленно щёлкнул себя по носу. Слова тоже придётся фильтровать.

— Где-где, простите?

— В лаборатории, — поправился я. — И вот думаю про другие коллекции тоже…

— Другие коллекции? Уж не герасимовское ли собрание вы имеете в виду?

Память молодого Шереметьева тут на помощь не спешила. Ну, ничего, тут главное — уверенный вид и чтобы без малейших колебаний.

— В том числе и его, — я кивнул. — И лучше бы все их собрать, чтобы были в пределах досягаемости…

— Ну, старик профессор Павел Антонович ещё с царских времён как в Пушкине со своими почвенными бактериями да грибками засел, так и сидит, — Шарков потёр лоб. — Но что-то планы у вас, товарищ лаборант, поистине громадные. Не широко ли шагаете?

Почвенные бактерии и грибки?

— Так у него и плесневые там имеются, — заметил я так, чтобы непонятно было, спрашиваю я или утверждаю.

— Конечно, — пожал плечами Шарков. — Но к делу это отношения не имеет. Что за ресурсы института вы, Александр, боретесь, горой за дело стоите — это, бесспорно, хорошо, оттого я к вам и наведался. А вот разбрасываться не надо. Вижу, как у вас глаза загорелись — нет, нечего вам там, в Пушкине делать.

Вот теперь-то я точно знал, что именно в Пушкин мне и надо. Потому что плесневые грибки — это пенициллин. Потенциально. И, если начать отбор сразу сейчас…

Шарков постучал пальцем по раскрытому журналу.

— В общем, так — каталог досмотреть разрешаю. Но культуры без моего распоряжения не трогать. Ни одной пробирки. К завтрашнему утру, товарищ Шереметьев, жду от вас записку. Какие культуры вы считаете первоочередными для проверки, почему, что потребуется для разворачивания первичной культивации и какие мощности нужны.

— Будет, — пообещал я.

— И ещё.

— Да?

— Про Пушкин забудьте. Пока забудьте, — поправился Шарков. — Там коллекцию кому попало не отдадут, а я не собираюсь посылать туда молодого лаборанта только потому, что у него загорелись глаза.

Вот теперь-то я точно знал, что в Пушкин мне понадобится попасть.

— Понял, Василий Иванович. Сначала записка.

— Именно.

— И, Шереметьев…

— Да?

— Если половина того, что вы сказали про Torula, не случайно нахватанное из книжек, вы можете оказаться полезнее, чем выглядите. Не испортите первое впечатление о себе.

Я понимал, что Шарков пришёл не для того, чтобы знакомиться. Он хотел проверить, не завёлся ли в институте молодой болтун с опасными речами. Ушёл он, конечно, не моим союзником, так что поднажать ещё надо.

И вечером придётся не только спасать семью от беспечности, но и писать записку Шаркову так, чтобы любые сомнения у него отпали.

И ещё одно. Если Сальников после утренней докладной промолчал, значит, он просто выбирал, через кого ударить. Через директора не вышло. Через Шаркова — тоже. Оставался административный ход.

Интересно, сколько ему понадобится времени?

Шарков снова едва заметно улыбнулся.

— В общем, и впрямь любопытный вы молодой человек, Александр Сергеевич.

Он положил ладонь на каталог.

— Сальников вот на вас по-прежнему сердится, утверждает, что вы ему план сорвали.

Ну, Капитон Иваныч, ну, погоди, старая лиса!.. И нашим, и