Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

Солнце ещё стояло высоко, вечер выдался тёплый, по-летнему долгий — белые ночи, — так что, выйдя на Пудожскую, я невольно задержался на тротуаре.

Тот же город, что встретил меня утром, те же угрюмоватые дома, но всё уже совсем другое.

На противоположной стороне улицы мальчишки азартно гоняли тряпичный мяч, другая компания сосредоточенно стругала какие-то палки, явно готовясь затеять нешуточную по их меркам битву. Женщина развешивала во дворе бельё, возле колонки вполголоса переговаривались соседки, пришедшие с вёдрами. Из открытого окна доносилось радио — негромко играла музыка, словно вчерашнее воскресенье ещё не закончилось, а люди там, в квартире, точно пытались отгородиться от страшных новостей.

На Большом проспекте перемены становились куда заметнее — плотно обступили киоск Союзпечати, мелькают в руках вечерние газеты, кто-то, похоже, вслух читает остальным последние сводки, и люди молча слушают.

На другой стороне проспекта — длинная очередь у дверей сберкассы, ещё один живой хвост возле гастронома; в руках у людей авоськи, матерчатые сумки, иногда даже наволочки.

Паники нет, но тревога ощутима, она словно песок в глазах, не даёт ни мига покоя.

Люди подчистят магазины, а следовательно, нужно, чтобы институт успел запасти как можно больше необходимого, вплоть до мелочей, того, что можно сейчас выписать с централизованных складов, — у нас целее будет. Город будут бомбить, но неприметное здание на самом краю Петроградской стороны целью вряд ли окажется — в моём времени оно успешно пережило блокаду.

До трамвая я не пошёл — свернул к хозяйственному. Там тоже стояли люди, но очередь была ещё терпимая. Все рвались за крупой и сахаром, а здесь пока брали в основном керосин, мыло и спички.

Я взял хозяйственное мыло, спички, свечи, моток бечёвки, пачку иголок, грубые мешки, сколько отпустили. На керосин продавщица только развела руками.

— Керосин утром был. Теперь завтра, если привезут.

— Тогда запишите, что нужен.

Она посмотрела на меня так, будто я попросил записать меня в наркомы.

— Молодой человек, у меня тут не контора заказов.

Я не ответил, потому что у гастронома вдруг заметил знакомую спину. Капитон Иванович стоял в очереди, прижимая к боку матерчатую сумку. Из неё торчал угол бумажного пакета с сахаром.

Он тоже меня заметил и мгновенно сделал вид, что рассматривает вывеску.

Я подошёл ближе.

— Запас карман не тянет, Капитон Иванович?

Он вздрогнул, обернулся и тут же натянул свою служебную улыбку.

— Александр Сергеевич! И тут вы. Прямо вездесущий молодой человек.

— Учусь у вас.

— Семья, знаете ли, — сказал он с лёгкой обидой. — Детишки. Да время нынче тревожное.

— Вот именно, Капитон Иванович. Время тревожное. Отрадно, что мы с вами оба умеем думать о завтрашнем дне.

Капитон Иваныч отвернулся первым.

Перед самой дверью гастронома началась давка. К прилавку без очереди протискивался крепкий мужик в кожаной тужурке. За ним мальчишка лет пятнадцати тянул второй мешок. Продавщица за прилавком смотрела в сторону слишком старательно.

— Марья, давай быстрее, — бросил мужик. — Мне ещё в одно место успеть надо.

В очереди заворчали, но пока тихо. Каждый боялся потерять своё место больше, чем отстоять справедливость.

Я поставил свою сумку у ноги и сказал достаточно громко:

— Товарищ, вы это для семьи берёте или лавочку открываете?

Мужик медленно повернулся, смерил меня взглядом.

— А тебе-то какое дело?

— Ты уже третий раз к прилавку подходишь. Люди всё видят. Сейчас милиционера позовём и вместе посчитаем, сколько у тебя выходит в одни руки.

Продавщица побледнела после этих слов.

— Молодой человек, не задерживайте очередь…

— Я как раз за очередь, — возразил я. — Пусть берёт по норме, как все.

Мужик, видимо, счёл, что со мной можно играючи решить вопрос, и подошёл ближе, вызывающе расправив плечи.

— Смелый? — он сплюнул под ноги и уставился на меня.

— На тебя хватит, — я не отвёл взгляд.

Я заметил, как он сжал кулаки. Хотел напугать или действительно собирался бить? Чёрт его знает, но я перенёс вес на заднюю ногу, готовясь встретить выпад. Нога чуть дрогнула, болезнь будь она неладна, но стойку я удержал.

В этот миг сзади вдруг поддержали:

— Верно говорит! Я его уже видел!

— И я видела, — подхватила женщина с авоськой. — Он утром сахар брал!

Мужик оглядел очередь, продавщицу, быстро прикидывая возможное развитие ситуации. Понял, что малой кровью решить вопрос уже не получится, зло выдернул у мальчишки мешок и процедил:

— Подавитесь.

— Не подавимся, — сказал я. — По очереди купим.

Он ушёл, не оборачиваясь. Капитон Иванович смотрел на меня из середины очереди с очень сложным выражением лица.

— Видите, Капитон Иванович, — негромко сказал я ему, проходя мимо. — Запас запасу рознь. Одно дело семью кормить. Другое — на беде торговать.

Он ничего не ответил.

Я двинулся на остановку и дождался двенадцатого трамвая. Вагоны шли переполненные, однако привычной утренней суеты не чувствовалось, хотя народ не молчал.

— Наши их быстро остановят, — уверенно говорил пожилой мужчина в полувоенном френче. — Остановят и назад погонят!.. Видать, немец уже Первую мировую позабыл!..

— Конечно, остановят, — соглашалась женщина рядом. — Остановят и погонят!.. Куда там германцу против Красной Армии…

— До осени дома наши будут, — добавил кто-то из глубины вагона.

Я отвернулся к окну; хотелось сказать, что уже 12-го июля немец достигнет Лужского рубежа, а через два с половиной месяца город окажется в кольце и многие из обсуждающих будущую победу не доживут до следующей весны.

Но это если я ничего не сделаю. А я сделаю, я должен!..

Трамвай громыхал по проспекту, привычно позвякивая на стрелках, за окнами проплывали дома, витрины, скверы — Ленинград жил, не так, как вчера, но всё ещё жил, а не умирал, стиснутый костлявой дланью голода.

На Невском — то есть, простите, проспекте 25 Октября — стало люднее. Здесь война пока ощущалась меньше всего. Работали магазины, спешили прохожие, возле киоска с мороженым стояла очередь из ребятни, будто и не прозвучало вчера по радио страшное слово — война.

Возле кинотеатра красовались большие афиши — «Семья Оппенгейм», рядом — «Профессор Мамлок». Антифашистские фильмы-предупреждения, трагически опоздавшие.

Интересно, подумал я, сколько людей, выходя после сеанса, впервые поймут, что происходит по ту сторону границы? Или всё ещё будут думать, что на экране нарочно сгущают краски?

Трамвай снова тронулся.

Дальше очередей становилось больше, и становились они