Казачонок 1862. Том 10 - Сергей Насоновский

Спрашивается, а чего я-то, понимая недостатки этого странного предложения, все равно на него повелся? Да, признаться, мне и самому захотелось сыграть. Когда я последний раз играл во что-то азартное? В прошлой жизни было дело. Здесь же все больше кинжалы, лошади, разбойники. О картах и думать забыл. И если буду и дальше жить правильной жизнью казака, никогда и вовсе не сыграю. Потому решил согрешить, признаю. Потому явно буду каяться на исповеди у батюшка Василия.

— На деньги игра? — усмехнулся я.

— Хотя бы небольшие ставки нужны, разумеется, — подтвердил унтер. — Ради удовольствия, а не разорения друг дружки.

Унтер-офицера звали Федором Кузьмичом Ратаевым. Это я узнал, пока мы шли ко мне домой.

Игроки расселись в горнице за большим столом.

— В преферанс умеешь, Григорий? — спросил Бекетов, пока Ратаев тасовал колоду.

— Слыхал, но краем уха, — ответил я честно, так как правила преферанса из 21-го века и нынешнего времени значительно отличались. — Знаю, что игра дворянская, а я в светских салонах не бывал. Расскажите правила, если не в тягость.

Бекетов кивнул с таким видом, будто именно этого и ждал.

— Жаль, нет у меня с собой книжицы одной полезной, — сказал он. — Год сорок третий, автор некий Кульчицкий, называется «Некоторые великие и полезные истины об игре преферанс». Там все изложено так ясно и толково, что даже человек без карточного опыта вникнет. Но попробую сам объяснить, уж не взыщи.

Я кивнул и слушал. Слушал внимательно, потому что уже через пару минут понял, что поступил правильно, не понадеявшись на собственные знания. Например, сейчас, в девятнадцатом веке запись вообще не велась, а расчет производился после каждой раздачи. Не могу уверенно сказать, хорошо это или плохо, однако определенно делало игру более динамичной.

— Заранее условимся о прейскуранте: сыграл семерную — изволь получить выигрыш, сел без семи — плати штраф, — объяснял Бекетов. — Понятно?

— Понял, — кивнул я.

— Далее. Масти имеют старшинство. Пиковая семерная — восемь очков. Трефовая — двенадцать. Бубновая — шестнадцать. Червовая — двадцать. Бескозырная — двадцать четыре. Шестерная же оценивается вдвое меньше соответствующей семерной.

Я помолчал, прикидывая. Получалось, что червовая и бескозырная шестерная стоила дороже пиковой семерной — это уже был нюанс, который менял стратегию существенно.

— А мизер?

— Что? — не понял Бекетов.

— Мизер. Игра без взяток.

— Не слышал о такой, — сказал Бекетов с интересом. — Откуда?

— Слышал где-то краем уха, — уклонился я. — Может, придумали уже где-то?

— Возможно, — Бекетов пожал плечами. — Но мы так не играем. Хотя идея, признаться, занятная. Расскажешь потом подробнее.

— Господа, разрешите уже начинать? — с явным нетерпением в голосе поторопил нас Ратаев.

Унтер начал сдавать, и карты легли на стол.

Я смотрел на свою руку. Три карты — негусто, но посмотрим. В преферансе при неполной информации о силе соперников нужно прощупывать, а не рисковать с места в карьер.

Поначалу все именно так и вышло — я проигрывал. Не катастрофически, но стабильно. Новые правила я вроде как и понял, но порой действовал на автомате по старой памяти, по собственным закоренелым привычкам. А здешний преферанс требовал другого.

Ратаев играл грубо. Напором и без особых тонкостей. Он то лез в дорогой контракт с картами средними, то рисковал там, где разумнее было пасовать. В общем, солдатский стиль — либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Иногда получалось, но чаще он платил штраф. Но смотрел на потери небрежно и даже презрительно, словно потеря очередной монеты его совершенно не обеспокоила.

Рубанин играл иначе. Вчерашнее торжество и наверняка приятная ночь еще не улеглись в нем. Корнет был на душевном подъеме, на волне, как говорится. Когда получал хорошие карты, в нем сразу загоралось радостная эмоция. Еле-еле, самую малость, но краска на щеках становилась гуще, пальцы чуть крепче сжимали веер. Если же рука выходила слабой, он откидывался чуть назад, как будто отстранялся от стола — и это тоже о чем-то говорило.

Бекетов играл интереснее всех и считать его было тоже труднее. Он молчал почти всегда. Делал ставки ровно, без лишних жестов и без многозначительных пауз. Самый опасный за этим столом был именно поручик и я это быстро понял.

Ратаев барабанил пальцами по краю стола, когда блефовал. Я заметил это на третьей раздаче, проверил на четвертой — да, работает наблюдение.

Попробовал я проверить и Рубанина — и тут мои наблюдения тоже не подкачали. Он чуть больше краснел всегда, когда держал сильную масть. Я сыграл против него вслепую, исходя из одного этого — и угадал.

Даже к Бекетову удалось подобрать свой ключик. Он никогда долго не торговался с плохими картами. Быстрый пас от поручика — почти верный признак его слабой руки.

С этого момента дело пошло иначе. Я начал выигрывать. И даже не за счет того, что знал о картах, а исключительно потому, что узнал о манере игры моих соперников.

Вскоре Ратаев начал злиться, Бекетов оставался невозмутим, а вот Рубанин…

Он начал проигрывать сильнее всех. Сначала немного. Потом больше и больше.

Вышло так, что несколько раздач подряд карты ему шли плохие, а рисковал он в них излишне. Может, давал о себе знать вчерашний день — когда человек счастлив, он и на сомнительный контракт пойдет охотнее, чем следует.

Я задумался, стоит ли продолжать игру в том же духе, но тут услышал шаги у двери.

Настя заглянула к нам, наверное, она искала мужа.

Увидела любимого Сергея — улыбнулась в первую секунду. А когда дошло, что здесь происходит, то нахмурилась и закусила губу. На лице у нее мелькнул не то, чтобы упрек, но тихое расстройство. Сергей же азартно пялился на карты и даже не заметил тихо вошедшую молодую жену.

Настя не сказала ни слова. Постояла секунду и ушла.

В голове у меня что-то щелкнуло. Вот тебе и счастливое утро после свадьбы. Этот молодой придурок, которого я вчера нахваливал, сейчас же может все свадебные деньги проиграть!