Горький дым - Тим Волков

— Не было? — переспросил он, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Не может быть. Я же брал её с собой. Я показывал её Соловьеву. Я держал её в руках, когда выходил из зала…

— Иван Павлович, — жена посмотрела на него с такой тревогой, что он сразу замолчал. — У тебя температура тридцать девять. Ты бредил всю ночь. Говорил что-то про грабли, про тракторы, про корни. И про какую-то папку. Я тогда подумала — это от жара.

— Но она была, — упрямо повторил он, хотя голос его уже не звучал уверенно. — Я точно помню. Толстая такая, в коричневом переплёте. С расчётами.

Анна Львовна вздохнула, села на край кресла, погладила его по руке.

— Ваня, — сказала она мягко, — ты никуда не ходил сегодня. Ты лежал в постели, я ставила тебе градусник, поила чаем. Ты даже встать не мог. Как же ты мог потерять папку?

— Но я же был на совещании, — он попытался возразить, но голос его сломался.

— Был, — кивнула она. — И вернулся без папки. Я сразу это заметила. Ты был расстроенный, злой. Сказал, что тебя высмеяли. Потом разделся и лёг. И всё. Никакой папки у тебя не было.

Иван Павлович замолчал. Он провёл рукой по лицу. Может быть, она права? Может, он просто бредил? Может, папка действительно осталась в наркомате? Или он её потерял?

— Я схожу завтра в наркомат, — сказал он.

— Никуда ты завтра не пойдёшь, — жёстко сказала Анна Львовна. — Будешь лежать и лечиться. А папка… если она есть, найдётся. Не волнуйся.

Она встала, пошла на кухню, греться.

А Иван Павлович остался сидеть в кресле, глядя в одну точку. Мысли путались, и он уже не был уверен, была ли та папка на самом деле. Может, он её и не брал? Может, всё это — плод больного воображения? Такое ведь бывает…

Вернулась с кухни Анна Львовна, принесла горячего чая, поставила перед ним.

— Пей, — сказала она. — И не думай о папке. Отдохни. К тому скоро спать.

* * *

Иван Павлович проснулся с ощущением, что горло болит уже не так сильно, голова кружится меньше, и вообще — жить можно. Он осторожно приподнялся на локте, прислушался к себе. Температура, кажется, спала. Или почти спала. Во всяком случае, сил было достаточно, чтобы встать и дойти до кухни.

Было утро и Анна Львовна уже ушла на работу — на столе стоял остывший чайник, лежала горбушка чёрного хлеба и маленькая баночка с мёдом. Иван Павлович выпил чаю, съел хлеб, почувствовал, как силы понемногу возвращаются. Он посмотрел в окно — за ним лежал снег, и солнце, редкое для московской зимы, пыталось пробиться сквозь тучи.

— Надо пройтись, — сказал он вслух. — Проветриться. И в больницу зайти — лекарства нужны. И проведать того железнодорожника.

Он оделся тепло, накинул шарф, надел шапку (на этот раз тёплую, как велела жена) и вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, и он глубоко вдохнул — с наслаждением, с чувством, что снова живёт.

Прогулялся. Как же давно он не гулял, вот так вот, не спеша, размеренно, не боясь куда-то опоздать! Даже сил прибавилось.

В больнице была привычная суета. Главный врач уже был на месте, хмурый, озабоченный.

— Иван Павлович! — увидев гостя, обрадовался он. — А мы вас ждали. Вы как? Вид конечно у вас не важный. Не выспались?

— Простыл, — ответил Петров. — Но уже лучше.

— Тогда зайдем ко мне, — главный врач протянул ему конверт. — Вам телеграмма. Пришла сегодня утром.

Иван Павлович взял конверт, вскрыл. Внутри лежал листок с казённой бумажной лентой, на которой чётким, лаконичным стилем было напечатано:

«ИЗВИНЯЮСЬ ПОСПЕШНЫЙ ОТЪЕЗД КОМАНДИРОВКА ВАЖНЫЕ ДЕЛА ПРОДОЛЖАЙТЕ ИЗУЧАТЬ ПОРУЧЕННЫЙ ВОПРОС. СЕМАШКО».

Иван Павлович перечитал телеграмму дважды, потом грустно усмехнулся, сложил листок и убрал в карман.

— Хорошие новости? — спросил главный врач.

Иван Павлович неопределённо пожал плечами. Начальство желает, чтобы поставленным вопросом продолжали заниматься. А как заниматься, если на совещании даже слова не дают сказать? Разносят в пух и прах… да ещё и папку с наработками кто-то утащил. Словно сама судьба насмехается.

Главный врач сочувственно покачал головой.

— Работой надо заниматься, — ответил Иван Павлович. — Да разве дадут?

— Эх, Иван Павлович… Бюрократия. Она и при царе была, и при Советской власти, видно, не перевелась. Вы не отчаивайтесь. Вы человек талантливый. Если у вас есть идея — вы её добьётесь. Рано или поздно.

— Спасибо, — ответил Петров. — Я, пожалуй, проведаю того железнодорожника, которого мы оперировали.

— Идите, идите. Он в палате номер семь, уже пришёл в себя. Сегодня утром первый раз заговорил.

Иван Павлович прошёл по длинному, полуосвещённому коридору. Остановился у двери палаты номер семь, приоткрыл её.

Здесь было тихо, не реанимация в ее привычном смысле, но близко к этому. Тут лежали тяжелые — кто после операции, кто отходил от наркоза, кто и вовсе балансировал на грани жизни и смерти. Сегодня, слава богу, пациентов было совсем мало. На койке у окна лежал мужчина — пожилой, но ещё крепкий, с широкими плечами и большими, мозолистыми руками, которые покоились поверх одеяла. Лицо у него было обветренное, изрезанное морщинами, седые волосы коротко стрижены. Глаза — светло-серые, с хитринкой — смотрели на вошедшего с любопытством и благодарностью.

Иван Павлович не сразу узнал в нем своего пациента — во время операции некогда было изучать лицо. Но увидев характерные бинты, признал.

— Здравствуйте, — сказал Петров, присаживаясь на стул у койки. — Как вы себя чувствуете?

— Жив, — голос у пациента был низкий, с хрипотцой, но уже бодрый. — Спасибо вам, доктор. Вы меня с того света вытащили.

— Не я, — улыбнулся Петров. — Вы сами. Организм сильный. Как вас зовут?

— Федор Кузьмич Лебедев, — представился железнодорожник. — Механик я. Тридцать лет на железной дороге.

— Тридцать лет? Опыта много.

— Много, — кивнул Федор Кузьмич.

— Тогда как же это так случилось? Я думал с опытными людьми такого не бывает.

— Всякое бывает, — буркнул мужчина.

— Расскажите, если не трудно, что случилось.

Лебедев помолчал, собираясь с мыслями:

— Да все как